Читаем Прокол полностью

Это было не простое дерьмо: здесь справлял нужду и я сам, и представители нашей Галактики, и многих других — правильных и неправильных — галактик. Большинство этих людей, человекоподобных и нелюдей уже отошли в мир иной, оставив после себя на лике Вселенной лишь кучу экскрементов — впрочем, я слишком сурово судил их. То же самое, не более, только и останется в конце концов и от меня, в этом можно быть уверенным. На душе моей уже накопилось достаточно дерьма, когда-то оно перехлестнёт через край — через край Вселенной?

Вообще, почему умирает человек? Наверное, потому, что в нём накапливается дерьмо, и в момент, когда его становится чуть больше какой-то определённой для каждого человека величины, он и умирает. Это касается и человекоподобных и, наверное, нелюдей.

Бог мой, как несовместимы, как чудовищно несочетаемы загадочная, колдовская Вселенная, прекрасное в своей высокой красоте звёздное небо — и эта грязная выгребная яма! Или я не прав, занимаясь такими противопоставлениями? Во всяком случае, сейчас все эти «кротовые норы», «лишний» электрон, гравитационный коллапс и Ужасное Великое Нечто казались чем-то страшно далёким, ненужным, иррациональным — в грубой и осязаемой реальности смрадной латрины не было места высоким материям.

Я ворочался в чавкающей массе; дерьмо шевелилось и внутри моей души и обволакивало меня снаружи. Для полной гармонии и симметрии осталось ещё обделаться прямо в скафандре.

Я искал пластиковый пакетик, перетирая между защищёнными перчатками скафа ладонями экскременты. Он никуда не мог деться и, чтобы обнаружить его, необходимо лишь терпение.

Методично и, насколько можно, спокойно, вёл я поиск, стараясь отвлечься от необычности и в то же время пошлости (хорошо сочетаньице!) ситуации. Я помнил и знал о подобном, такие случаи бывали. В нашем Департаменте рассказывали старую-престарую историю о человеке, который вынужден был прятаться в аналогичном сортире и делал это отнюдь не в скафандре.

Меня же защищал скаф, но психологически становилось трудно переносить ковыряние в дерьме. И когда я ощутил между пальцами скользкое, жирное и упругое тело гнусного головастика, подобного которому увидел на полу сортира ещё в первый день своего пребывания в городке, — рвотный спазм, глубокий и мучительный, передёрнул меня. Разыгралось ли воображение, подогретое встречей с мерзкой дрянью, или миазмы действительно проникли внутрь через поры защитной оболочки лёгкого скафа, — только мне стало совсем плохо. Хорошо ещё, что я в течение двух суток ничего не ел: это меня и спасло.

Но Господь смилостивился надо мной: неожиданно я ощутил меж перчаток долгожданный плотный свёрточек. Даже не поднимая его над поверхностью, понял, что это — пластиковый мешочек с моими «таблетками».

Я хотел было развернуться лицом к задней стенке выгребной ямы, собираясь на выход, но тут локоть моей левой руки (правой я перехватил пакетик) наткнулся на что-то большое и плотное. Я машинально ощупал предмет, скользнув по нему рукой и, кажется, вскрикнул: это был человек! Вот и подходящий повод для того, чтобы обделаться. В этот момент я мог погореть: шум от моих суетливых, торопливых и хаотичных от испытываемого мной омерзения движений, и мой, хотя и приглушённый маской, возглас в пустом помещении туалета усиливались, как в резонаторе… Спокойно, спокойно, бродяга! Конечно же, здесь просто труп.

В это время сверху послышались шаги. Хотя скаф и имел преобразующее устройство, слышно было, конечно, хуже, чем на свободе. Однако я мигом усёк, что кто-то вошёл в сортир, и затаился.

Труп поднесло мне под грудь, и в нелепой позе, когда я как бы держал его на руках, как невесту, мы с ним встретили опасность.

Зашёл, конечно, охранник. Кукол ночью никуда не выводили, а в помещениях, где жили дёртики, имелись туалеты. Охранник мог бы пописать и на свежем воздухе. Зачем ему понадобилось заходить сюда? То ли на улице начал накрапывать дождь, то ли он завернул в туалет, чтобы совершить хоть какое-нибудь действие, развеять скуку бесконечного бдения на посту? Пожалуй, что последнее, хотя дождь собирался.

Несмотря на серьёзность положения, мне до смерти захотелось напугать дёртика — напугать до смерти! А если вместо того, чтобы испугаться, он пальнёт вниз из флэйминга и подпалит мне щетину, которая уже довольно густо покрыла мой подбородок и щёки за последние несколько дней?

Тлеющий кончик его сигареты не мог рассеять кромешную тьму внутри неосвещавшегося ночью нужника; дёртик двигался осторожно. Мурлыча какую-то песенку, почему-то до боли мне знакомую, он шумно и мощно, как конь, помочился сверху на нас с трупом, бросил окурок, пару раз сплюнул и вышел вон.

Я весь взмок внутри своего скафа. В нём и так не холодно, а тут я ощущал себя, словно в турецкой бане.