В моей памяти совершенно не отпечаталось, что произошло после того, как они ушли. Знаю только, что спустя не более четверти часа меня вывел из забытья запах влажной земли и ощущение жесткой неровной поверхности, холод и тупая боль в душе. Должно быть, дав волю отчаянию, я упала ничком на землю. Наверное, слезы и рыдания еще долго не давали мне поднять головы, и когда наконец я понемногу совладала с собой, уже смеркалось. Я встала и некоторое время смотрела в сумерках на потемневшую гладь пруда и опустевший берег, где бродят призраки. Потом поплелась домой. Горьким было мое возвращение. Миновав знакомую калитку в изгороди, я не увидела лодки у берега и вновь подивилась необычайному самообладанию девочки. К счастью – хотя это слово звучит здесь насмешкой, – Флору уложили спать в комнате миссис Гроуз – мы обе не сговариваясь поняли, что так будет лучше. Вечером я больше не виделась с ними, зато будто в утешение получила возможность вдоволь налюбоваться на Майлса. Я могла созерцать его – иначе не скажешь – сколько душе угодно. Ни разу за все то время, что я прожила в усадьбе, не наваливалась на меня такая гнетущая тоска, как в тот вечер, и все же – хотя подо мною разверзлась бездна – я со светлой щемящей грустью прощалась с тем, что уходило от меня навсегда. Вернувшись домой, я не попыталась найти Майлса, а сразу же поднялась к себе переодеться и с первого взгляда поняла, что Флоры со мной больше нет – все ее вещи уже унесли. Потом я сидела у камина в классной, и горничная принесла мне чай, но я не спросила ее о своем втором воспитаннике. Он теперь вольная птица – пусть наслаждается свободой! По видимости, Майлс так и делал и в подтверждение своей независимости появился около восьми часов, молча сев рядом со мной. Когда убрали посуду после чая, я потушила свечи и придвинулась поближе к огню: смертельный холод терзал меня, не давая согреться. Я сидела при свете камина, погруженная в свои невеселые думы, когда появился Майлс. Он помедлил в дверях, как бы приглядываясь ко мне, а затем подошел к камину и опустился в кресло, готовый разделить мое одиночество. Так мы и сидели, не проронив ни слова, но я чувствовала, что ему хотелось быть рядом.

<p>XXI</p>

За окном еще только занималось утро, когда я, открыв глаза, увидела у своей постели миссис Гроуз – она принесла мне плохие вести. У Флоры сделался жар, и, судя по всему, она заболела. Всю ночь девочка беспокойно металась, страх не давал ей уснуть, но боялась она вовсе не прежней гувернантки, а нынешней. Ее не пугала угроза появления мисс Джессел – она ни за что не хотела видеть меня и твердила только об этом. Я тотчас же поднялась с постели и стала расспрашивать миссис Гроуз. Однако моя наперсница явно пришла в себя после вчерашнего и приготовилась к нашей встрече. Я сразу же почувствовала это, когда попыталась выяснить, действительно ли она верит девочке и сомневается в моей искренности.

– Флора по-прежнему все отрицает? Уверяет вас, что ничего не видела ни вчера, ни когда-либо раньше?

Миссис Гроуз взглянула на меня с глубокой тревогой.

– Ах, мисс, разве я смею ее о таком выспрашивать? И правду сказать, мне это ни к чему. Бедняжка и без того будто состарилась.

– О, могу себе представить. Воображаю, с каким негодованием оскорбленной невинности, точно маленькая принцесса, она все отрицает, как возмущена тем, что кто-то посмел усомниться в ее правдивости, оскорбить недоверием ее, столь благородную особу. Надо же такое придумать – она и какая-то там мисс Джессел! О да, наша крошка выше всяких подозрений. Честно говоря, вчера у озера она показалась мне ужасно странной, такой я еще никогда ее не видела. Но все-таки я сумела им помешать! Теперь она не захочет меня замечать.

Выслушав мою мрачную речь, миссис Гроуз подавленно помолчала, а потом лишь подтвердила мои слова, и, судя по тому, с какой готовностью она это сделала, что-то она не договаривала.

– Сдается мне, что вы правы, мисс. Девочка никогда больше с вами не заговорит. Она и вправду сделалась такой надменной!

– Эта перемена не случайна, – заключила я. – Это как раз и говорит о том, что тут дело нечисто.

Даже по выражению лица миссис Гроуз я могла представить, с какой надменной миной поносила меня Флора, могла представить и многое другое!

– Она то и дело спрашивает, не слышатся ли мне ваши шаги.

– Понимаю, понимаю. – Разумеется, я не подала виду, что творилось у меня в душе. – Скажите, после вчерашнего она – помимо того, что уверяет, будто ни о чем не ведает, – хоть раз упомянула мисс Джессел?

– Ни словом, мисс. И знаете ли, – продолжала моя наперсница, – когда я смотрела на нее вчера у озера, мне показалось, что, по крайней мере тогда, там никого не было.

– Неужто? Разумеется, она и сейчас продолжает уверять вас в этом.

– Я не перечу ей. А что еще остается?