Читаем «Песняры» и Ольга полностью

Позже в биографии Володи Мулявина был музы­кальный взвод в Уручье Белорусского военного округа, где он играл в оркестре. И там же, в оркестре, познако­мился с будущими «Песнярами» - Яшкиным, Тышко, Демешко и Мисевичем.

Кумиром Мулявина был Джо Кокер. Он считал его профессионалом экстра-класса, владеющим косми­ческой анергией. Володе как-то случилось быть на его концерте в Дортмунде, и он рассказывал, как двадцать тысяч зрителей, и он в том числе, полностью были во власти Кокера, во власти музыки!

Он любил Стравинского, Скрябина, Рахманинова, Моцарта. Еще Паркера и Гершвина. Любил Утесова, Ланца, Сметанкину - и жалел, что так быстро мы за­были эту замечательную певицу.

Сам Мулявин был музыкантом, что называется, от Бога. Помню такой случай. «Песняры» принимали уча­стие в сборном концерте вместе с симфоническим орке­стром. На сцене стояла арфа, Мулявин подошел к ней. я никогда не видел, чтобы он где-нибудь играл на арфе. Володя провел пальцем по всем струнам. Сказал сам себе: «Здесь так, тут так». Попробовал пару нот и прямо с ходу начал играть какую-то мелодию. Стоящая рядом арфистка удивленно спросила:

- А почему вы именно здесь извлекаете звук, а не в другом месте?

- Просто здесь лучше звучит, - сказал Володя.

Еще больше меня поразил другой случай. Я уже пи­сал, что окончил музыкальную школу по классу тру­бы. Мой преподаватель мне подарил флюгель-горн. И как-то на репетиции Володя Мулявин подходит ко мне:

- Дай-ка мне, Леня, трубу. Какая тут пальцовка, ка­кие ноты?

- Вот ре - первый и третий палец, - говорю я, - вот соль.

Володя взял трубу сразу начал играть, причем отлич­ным звуком. А чтобы звук был хорошим, нужно много заниматься и иметь, грубо говоря, мозоль на губах. Не зная трубы, играть на ней хорошим звуком просто нель­зя. А Мулявин «выучил» инструмент за пару минут.

Музыкальное чутье у него было безусловным, а вот в людях Мулявин мог ошибаться. И не раз ошибался, и сам это признавал. Он оправдывался тем, что даже такой большой знаток психологии людей, как Бальзак, тоже часто ошибался в людях (об этом Мулявин прочел в дневнике братьев Гонкур). И если уж Бальзак, кото­рый работал за письменным столом и имел возмож­ность сосредоточиться, разобраться, не всегда мог по­нять натуру человека и поддавался первому впечатле­нию, то что же спрашивать с него, с музыканта! Ведь музыкант сосредоточен на поисках нужной мелодим, ноты, ритма и абсолютно не воспринимает мелочи. А люди проявляются как раз в мелочах.

В женщинах Володя ценил щедрость и открытость. Он не выносил обмана, обман доводил его до бешен­ства, независимо от того, от кого он исходил, от женщи­ны ли, от мужчины. Его слишком часто обманывали в жизни, и он знал, что это такое...

Лучшее Володино время- утренний рассвет. Еще день впереди, а ты не спишь, думаешь, вглядываешь­ся в недоступное, загадочное. Подчас мучительно и тревожно, но чаще - с надеждой. Возможно, в глубине утреннего одиночества он более остро чувствовал силу жизни. И сам говорил, что лучше всего ему работается с пяти до девяти часов утра. Именно в это время лучше всего пишется музыка. А дорабатывать, исправлять, пе­ределывать - это он делал уже потом, в любое время.

Володя и в шумных компаниях, и в застольях ино­гда как бы уходил в себя, словно хотел побыть наедине со своими мыслями. Это понимали далеко не все.

В отличие от многих деятелей искусства, поддав­шихся магии власти, Мулявин никогда не хотел и не собирался заниматься политикой. Он считал, что по­литика, в отличие от музыки, - дело недолговечное. Суетливое. Только музыка - вечная! Он говаривал, что видел вокруг себя немало политиков, но честных людей среди них встречал редко. И еще. Политики, до­рвавшись до власти, на глазах меняются. Не в лучшую сторону, к сожалению, и исключений практически нет. Там столько злобы, корысти, политиканства, нена­висти к более талантливым и успешным... А Мулявин этого не переносил. В творческой среде он этого тоже не терпел. Как-то Володя припомнил в этом смысле картину художника Сальвадора Дали «Осеннее канни­бальство»: там два персонажа с удовольствием пожи­рают друг друга...

Мулявин, кстати, очень любил Дали - за загадоч­ность его полотен, за своеобразную поэзию и точ­ность...

Мулявин, не белорус по рождению, боготворил бе­лорусского классика Янку Купалу и сделал несколько программ на основе его творчества. И вообще, когда ему становилось тоскливо и грустно, он брал томик Купалы и искал в его стихах ответы на тревожащие во­просы.

А еще помню, как он цитировал строки Максимили­ана Волошина:

Дверь отперта.

Переступи порог.

Мой дом открыт

навстречу всех дорог.