Читаем «Песняры» и Ольга полностью

- А с чего бы, скажи, пожалуйста, мне быть счаст­ливой? В 77-м я закончила выступления, и меня пинком отовсюду выгнали.

- По-моему, ты сгущаешь краски. Ту же стипендию в триста рублей тебе продолжали платить.

- О стипендии еще поговорим... Только ведь пойми: деньги - не главное. Я разом, ну просто в одночасье, пере­стала быть интересна и нужна кому-либо в спорте. Те, кто вчера еще бегали на цыпочках - Оленька, ах, Оленька!», - разве что здороваться не перестали, да и то сквозь зубы. Это очень тяжело - быть выброшенной из вагона: дальше, девушка, ножками, ножками... Я ведь не просила носиться со мной как с писаной торбой, ради бога. Но пригласите на чемпионат и Кубок страны, от­правьте в зарубежное турне со сборной (почему бы нет, и не один раз причем), поздравьте с днем рождения наконец. Да мало ли?.. А так: вот тебе триста рублей, милая, будь счастлива и не приставай с глупостями.

- Все же проводы на «Москоу ньюс» весной 78-го тебе устроили пышные.

- Да ты хоть знаешь, какие это были проводы? Мо­жет, думаешь, заранее все спланировали, приглашение прислали: так, мол, и так, ждем вас, чтобы чество­вать по окончании спортивного пути? Дудки! Я в Мо­скве случайно тогда оказалась, совершенно случайно.

«Песняры» на гастроли отправились в столицу, вот я с Леонидом Борткевичем и поехала. Не удержалась, заглянула на соревнования. А там американки, нем­ки, румынки, все окружили, заохали: «Ты почему так тихо ушла, хотим поздравить тебя и поблагодарить». Инициатива эта на организаторов и накатила. Те уж сориентировались в обстановке и поставили дело со­ответствующим образом. Такие проводы... Только мне ведь еще больнее от сознания того, что ничего, по сути, не готовилось. И если бы не иностранки...

- Я думал, свадьба, рождение сына помогли тебе встать на ноги.

- Они просто приглушили боль и отчаяние, загнали внутрь страшный вопрос: как жить дальше? Отвечать на него можно было не сразу, а потом, когда-нибудь потом. И я это «потом» все отодвигала, оттягивала, как могла. А у неприятностей, как известно, цепная реакция...

Через некоторое время с Ольги сняли стипендию (те самые триста рублей) и положили сто двадцать рэ как инструктору отдела Госкомспорта БССР: дескать, вы, Корбут, конечно, немало сделали для советского спор­та, но достижения ваши в прошлом, и времени на отдых вам дали предостаточно. Пора бы приниматься за дело, хлеб насущный зарабатывать конкретным трудом.

Интересно, какой великий психолог придумал нор­мативы для «достаточного отдыха»? Ольга и жизнь по­ложила на гимнастику, и здоровье, и душу. В то время она словно тонула, а ей вместо спасательного круга - хладнокровное напутствие: пора, пора, милая, при­ниматься за работу... Ольга страшно переживала, чув­ствовала себя словно нищенка, которой кость брезгли­во бросают: радуйся, что вообще что-то получаешь, что терпим твое затянувшееся ничегонеделание. В конце концов с Корбут поступили элементарно не­законно. В трудовой книжке у нее было записано: «Уста­новлен персональный оклад в триста рублей». И печать - «Совет Министров СССР». Никто решения Совмина не от­менял. Просто в каком-то высоком кабинете некто взял ручку и в левом уголке листа начертал пару слов.

Ольге пришлось ехать в Москву к большим нашим начальникам и демонстрировать им запись в трудовой. Через полгода ей установили оклад в двести рублей и назначили на должность гостренера по гимнастике Спорткомитета СССР в Белоруссии. Полагаю, не без де­ятельного участия тогдашнего председателя Госкомспорта республики Валентина Петровича Сазановича. Спасибо ему, он один из немногих руководителей, кто относился к Корбут бережно и всерьез.

Ольга никакой работы не боялась, наоборот - жаж­дала работать, какие-то правильные или неправиль­ные шаги предпринимала. А ее только по рукам били и ни к чему серьезному не подпускали - иди, перекла­дывай бумаги. Она злилась и говорила мне: «Им же все равно, пришла на работу - хорошо, не пришла - черт с тобой! Лишь бы иностранным корреспондентам сду­ру ничего не ляпнула!» Она называла себя «Оленька-дурочка» для внутреннего употребления, а для внеш­него, в хрустящей упаковке - «гостренер О. Корбут».

Вот еще один отрывок из того откровенного интер­вью.

- Я - такая, какая есть! Никогда не притворялась и в игры служебные не играла. И «ура» Леониду Ильи­чу или кому-то другому не кричала. Да и не смогла бы, наверное, характер - судьба. Вот надела бы фуфайку и сапоги, пошла бы картошку окучивать - из меня бы героя сделали. Или хотя бы на работу в черном стро­гом костюме приходила, говорила бы осторожно, в рот начальству смотрела, на совещаниях бы чинно сидела, поддакивала; главное - быть управляемой, вернопод­данной, прогнозируемой - и порядочек, и все довольны. Но - не могу! Я - другая, из другого теста. Я хочу делать то, что по силам, к чему предрасположена, что дается легко и в удовольствие и пользу приносит всем...

- Это что же за должность такая?