Читаем «Песняры» и Ольга полностью

Ольге потом всерьез журналисты разжевывали, растолковывали ее же собственную улыбку приблизи­тельно так: «Улыбаются на помосте - красиво, ослепи­тельно - многие гимнастки. Перед началом комбина­ции, после ее окончания. Но на снаряде они большей частью сосредоточены, серьезны. Вы же, Ольга, улы­баетесь непрерывно. И не просто улыбаетесь, а будто подсмеиваетесь, подтруниваете над окружающими и над собой. Это не застывшая, наигранная, отрепети­рованная, бодряческая улыбка - это живое движение мятущейся души, спроецированное на экран непосред­ственного светящегося счастьем лица».

Между прочим, эту улыбку Кныш «ставил» Ольге с такой же обязательностью, как и любой серьезный эле­мент. Любопытно, что «постановка» шла исключитель­но во время соревнований, на тренировках она вольна была распоряжаться своим лицом как угодно: плачь, смейся, хмурься, выражай безразличие, отчаяние, тревогу или недовольство. А уж на официальном турнире, голубушка, будь любезна, сгони с личика тучки, забудь про горести, прогони скребущихся кошек с души и покажи на что способна. Не просьба - приказ. Уже стоя на помосте, Ольга оглядывалась и видела, как Кныш торопился поймать указательными пальцами уголк губ и растянуть их до невозможных размеров. И она спешила надеть улыбку.

«ОЗОРНИЦА»

Ольге исполнилось шестнадцать лет, и она вполне отчетливо понимала: пришло время отрабатывать вы­данные авансы. Она чувствовала: стоит лишь приоста­новиться в этой бешеной гонке за новизной и сложно­стью, отшлифовать, отточить, отглянцевать уже осво­енное - и победы придут.

Но Кныш, крепко держа за руку, шагал вприпрыж­ку и слушать не хотел о привале. Именно поэтому и на­ходилась Ольга так долго на нейтральной полосе - как бы в сборной и как бы вне ее.

Мюнхенская Олимпиада выплыла из череды дней стремительно, неожиданно. Казалось, столько еще впереди времени, любые ошибки поправить можно, любой элемент освоить. А вот уже и январь позади, февраль закончился, через два месяца чемпионат страны в Киеве - конечно же, отборочный - а у Ольги хандра. У нее случаются такие периоды (наверняка три биоритма разом заклинивает в нижнем, стрессовом положении), когда ничего делать не хочется и все из рук валится.

В такие минуты тоскливо представляется, будто все лучшее и главное в жизни ты уже совершил, и остается незаметно соскользнуть с освещенной сцены и - бегом, бегом, - через черный ход подальше от суеты, шумихи, зрителей в тихий дворик на площади Ленина, в знако­мый подъезд со скрипучей лестницей, где в квартире номер 3 стоит справа от двери мягкая обшарпанная ку­шетка, на которой, укрывшись с головой одеялом, мож­но безмятежно растянуться и спокойно глядеть на рас­черченное дождем в косую полоску окно, слушать ти­хую и печальную мелодию жести, стекла и воды.

Уныние - недолгий попутчик. И она может однажды утром проснуться беспричинно счастливой. Все, как вчера, только со знаком плюс, и солнечный зайчик, пробравшийся через щелочку штор, уже не метит раздражающе настырно в глаза, а весело прыгает по потолку и по сердцу. Мир снова цветной.

Наверное, тогда, в начале 1972-го, игра в перспективную «звездочку» и всеобщую любимицу кончилась. Ольге захотелось ставить цели и добиваться их, захо­телось побеждать.

Два внутрисоюзных соревнования должны были определить тех шестерых, что поедут на Олимпиаду, - апрельский чемпионат страны в Киеве и июльский Кубок СССР в Москве. В очереди же за билетом в Мюн­хен стояло никак не меньше 10-12 гимнасток, и лишь двое - Турищева и Лазакович - могли не опасаться пре­вратностей судьбы, так как заказали броню еще в про­шлом году.

Еще раньше Ольга почувствовала, как Кныш при­тормозил, ослабил поводья, перестал вгрызаться в не­изведанные пласты. Любовно, методично принялся об­рабатывать ранее высеченные глыбы. Теперь в каждом упражнении он безжалостно изымал паузы, заполнял их всевозможными связками (иные из которых каза­лись Оле труднее самых сложных элементов) и повсю­ду стремился рассыпать изюминки собственного изго­товления, старался в каждом номере эффектно препод­нести ударное движение, которое, как хотелось думать (и думалось), еще никто в мире не исполнял.

На бревне это было «сальто назад» и «бланш-перекат»; на брусьях - «петля» и серия оригинальных перелетов; в прыжках - «сгиб-разгиб»; в «вольных» - снова «бланш-перекат», исполняемый на ковре, плюс каскад «уникальных», почти из мужской гимнастики, элементов»... Это цитата из «Советского спорта».