Читаем Переговоры (ЛП) полностью

Даже отпечаток времени не исказил черт его лица — невозможно забыть человека, который убил вашу семью. Энакин проводил целые дни в суде и слушал его показания, слушал, как он закладывает своего партнера в обмен на легкий приговор. Другой вор погиб в тюремной драке, но этот сидел тише воды, ниже травы, отбывая свой срок, и несколько лет назад за хорошее поведение был выпущен на свободу. Энакин тогда был в ярости, но теперь он чувствует только что-то похожее на жалость. Этот человек честно отсидел свой срок, заслужил свое искупление. Даже при том, что Энакин никогда по-настоящему не простит ему убийства матери, он этого не заслужил.

— Утром звонили из библиотеки, — говорит Квинлан, стоя у Энакина за плечом. — Сказали, что кто-то вломился к ним прошлой ночью и украл кипу архивных газет.

— Их камеры могли засечь входящего или выходящего? — спрашивает Энакин.

— Не-а. Послали туда парочку офицеров, чтобы просмотреть запись, но охрана там явно не похожа на охрану Сената, знаешь ли. Куча слепых зон, через которые можно сбежать, если знать их расположение.

— Точно, — вздыхает Энакин.

— Мне стало интересно, какого черта кто-то крадет газеты, — ворчит Квин. — Полагаю, теперь мы знаем.

— Ага…

Энакин поднимает взгляд на стену позади жертвы. «Соболезную вашей утрате», — нарисовано на ней, скорей всего, кровью жертвы. Он устал от этого — от фиксации Переговорщика на нем. Сначала выражавшейся в схожести его жертв, а теперь еще и в этом. Он не хочет больше иметь с этим дела. Это выматывает. Он устал от людей, умирающих за него.

Квинлан смотрит на него обеспокоенно.

— Ты в порядке, напарник?

— Да. Просто выдалась трудная неделька.

Попытка Энакина уверенно улыбнуться, должно быть, проваливается, потому что Квин аккуратно треплет его по плечу.

— Почему бы тебе не пойти домой? Мы можем управиться тут и без тебя. Я позвоню тебе, если мы что-нибудь найдем.

— Спасибо, Квин, — вздыхает Энакин и вылетает из дома в свет закатного солнца.

***

В голове Энакина бардак. Мысли вязкие, разум затуманен. Он позволяет ногам бездумно нести его домой, и ему почти удается добраться до квартиры без происшествий. От безопасности комнаты его отделяет лишь угол, когда он все-таки слышит — скулеж, полный боли, доносящийся из переулка, через который он идет.

Вглядываясь в темноту, Энакин замечает их: двоих мужчин — у одного в руках нож, — возвышающихся над трясущейся тенью, похожей на маленькую собаку. Белая и серая шерсть дворняги запачкана кровью, которая принадлежит явно не мужчинам. Умным решением было бы вызвать полицию или позвать на помощь. Но видя, как они нависли над животным, он не думает, что кто-то успеет помочь. А Энакин? У Энакина был действительно дерьмовый день, и он не в состоянии мыслить ясно. Поэтому он никого не зовет, вместо этого без раздумий направляясь вниз по переулку.

Один из мужчин ударяет собаку снова, определенно ломая ей кость, касаясь ее передней ноги ботинком, и собака воет в агонии. Они смеются, будто это забавно — видеть чьи-то страдания.

— Эй! Придурки? — Мужчины поворачиваются, как один, отвлекаясь от своей беззащитной жертвы на злого детектива. — Что с вами, черт возьми, не так?

— Иди куда шел, парень, — говорит ему тот, что с ножом, размахивая своим оружием. — Убирайся отсюда, или тебе будет больно.

— Хотел бы я на это посмотреть,— рычит Энакин.

Оглядываясь назад — это ужасная идея. Энакин безоружен, численный перевес явно не на его стороне, да и после последнего убийства, совершенного Переговорщиком, он немного не в себе. Ему удается нанести несколько ударов, прежде чем второй мужчина, без ножа, заезжает ему по челюсти, разбивая губу и оглушая. Энакин может только вскинуть руки, защищаясь от ножа, и потому лезвие длинно мажет по его правой руке, а не по шее. Он упирается в стену переулка, от боли подгибаются колени, и его противники возвышаются над ним, словно палачи.

И в это время со стороны доносится злобный рык «Энакин!», и безоружный мужчина сгибается от боли. Собаке удалось встать на ноги, благодаря оказанной Энакином помощи, и теперь она острыми зубами впивается в голень противника, не отпуская. Второй нападающий поворачивается, чтобы помочь своему напарнику, но тут же получает удар от кого-то более крупного, чем собака. От удара нож выпадает из его руки, оставляя его беззащитным. Долгую минуту оба мужчины борются, но Энакин слышит скрип открывающегося карманного ножа, и второй тоже воет от пронзившей его боли.

Первому удается стряхнуть собаку с ноги и стремительно исчезнуть в переулке; его напарник следует за ним, держась за рану на плече. Энакин смотрит, как они убегают, пока не чувствует мокрый нос, прижавшийся к его неповрежденной руке, и он, обернувшись, видит собаку сбоку от себя. Несколько порезов бедняги кровоточат, и она поджимает сломанную переднюю лапу, но все равно утыкается в него, будто пытается проверить его состояние.

— Ну привет, — невнятно бормочет Энакин, вытягивая здоровую руку — которой перед этим прижимал к груди раненую, — чтобы почесать собаку за ухом. — А ты верный, да?