Читаем Переговоры (ЛП) полностью

— Мы знаем, что подозреваемый — белый мужчина средних лет, ростом приблизительно 6 футов, — вещает с экрана Энакин. — Также мы знаем, судя по его преступлениям, совершенным в течение последних четырех лет, Переговорщик предпримет попытку напасть еще на двух мужчин…

— Почему они зовут его так? — спрашивает Оби-Ван так тихо, будто обращаясь к самому себе.

Энакин поднимает на него взгляд от бутылки, из-за тревоги едва притронувшись к пиву в ней.

— Извини?

— Переговорщик. Почему они так называют его? — снова спрашивает Кеноби. — Никогда не понимал этого.

— На втором цикле был один офицер, — объясняет Энакин, — который, как мы думали, поймал этого парня прямо во время создания одной из его экспозиции. Была полночь, но он видел, что жертва валялась рядом с обнаженной задницей. Он подумал, что это подозрительно, и когда он подошел поближе, то столкнулся с нашим парнем. Вместо того, чтобы запаниковать или кинуться на полицейского, как сделал бы кто-то другой, тот просто заговорил. Рассказал ему истории о том, как его приятель надрался и позвал его купаться голышом в пруду в парке, и как он пришел за ним. Офицер был новичком и тем еще тупицей, так что он повелся на это. Отпустил его, предупредив о непристойном поведении в общественных местах. На следующий день он рассказал об этом нам, после того, как на дереве — на макушке, словно елочное украшение, — было обнаружено тело. Конечно же, журналисты обо всем прознали слишком быстро и прозвали его Переговорщиком, серийным убийцей, которому болтовня помогает избежать наказания.

Оби-Ван задумчиво хмыкает.

— Подходящее название, я полагаю. Но вашему офицеру должно быть стыдно, что он ничем больше вам не помог.

— Я знаю, — усмехается Энакин. — То есть я сам был тогда офицером, но это бы очень нам помогло, если бы он смог хотя бы дать его описание. Все-таки было слишком темно, чтобы что-то разглядеть…

Энакин вздыхает и отставляет пиво на кофейный столик, расслабленно откидываясь на спинку дивана впервые за сегодняшний вечер. Он и Оби-Ван сидят на разных концах дивана, и тот, очевидно, понимает, что Энакину нужно пространство, потому что он не предпринимает никаких попыток сократить расстояние между ними. Однако Энакин поймал его случайный взгляд на галстук, все еще висящий на его шее. Это не подтверждение теории Квина, в общем-то, но оно определенно добавило ему еще больше нервозности, чем обычно.

Кеноби уже выпил три бутылки, а четвертую пьет сейчас. Он все еще выглядит дерьмово, хотя Энакин ничего про это не говорил. Круги под глазами явно свидетельствуют о том, что тот не спал, и по всей квартире витает табачный запах, которого не было, когда Энакин приходил в последний раз. Он хочет спросить, хочет удостовериться, что его друг в порядке, но не может не задаться вопросом, а не будет ли это нарушением границ. Не то чтобы их осталось слишком много, учитывая все случившееся утром.

— Так… — произносит он, когда между ними повисает неловкая тишина. Копия Энакина в телевизоре продолжает говорить, но никто не обращает на нее внимания. Оби-Ван глядит куда-то в пустоту, отпивая из бутылки, но все-таки поворачивается, когда Энакин начинает говорить. — Я заметил, что у тебя нет никаких праздничных украшений. Не успеваешь за временем?

Оби-Ван усмехается.

— Я не отмечаю праздники. Не праздную с двадцати пяти.

— Ох, — тихо говорит Энакин. За этим кроется история, но он не станет давить на Оби-Вана, если тот не хочет поделиться ею сам.

Прежде чем Кеноби заговаривает снова, проходит целая минута. Он выуживает пачку сигарет из кармана.

— Не против, если я закурю? — спрашивает он и щелкает зажигалкой, когда Энакин уверяет его, что нет. — Мой отец умер, когда мне было двадцать пять, — вздыхает Кеноби, выпуска дым в воздух. — Было как раз это время года. Он шел домой один и увидел, как парочка грабителей зажала в углу какого-то парня на аллее. Он попытался помочь ему.

— Звучит так, будто он был достойным человеком.

— Он был чертовски глупым, — рычит Оби-Ван. — Он должен был поступить разумно и вызвать полицию. А вместо этого получил ножом в живот и скончался от кровопотери до того, как прибыла помощь.

Энакин вздрагивает от чувства обиды в его голосе, от резкости его тона, и Оби-Ван тут же смягчается.

— Прошу прощения, Энакин, — тихо говорит он. — Я не должен был кричать. Думаю, я выпил слишком много для этого разговора.

— Все хорошо. У тебя… очевидно, очень много всего внутри. Будет лучше, если ты выскажешься, чем если оставишь это накапливаться. Потом может стать гораздо хуже, если ты будешь сдерживаться.

Оби-Ван вопросительно поднимает бровь.

— Ты с таким сталкивался лично, Энакин?

— Моя… моя мама умерла, когда мне было девять, — признается Энакин, пристально глядя на свои руки. — Вооруженное ограбление пошло не по плану. Я как раз был у друга. Копы выяснили, что один из грабителей запаниковал и случайно выстрелил в нее. Они сбежали сразу же — так испугались, что в итоге не взяли ничего важного.