Читаем Переговоры (ЛП) полностью

— Он не остановится, Кеноби! — возражает Энакин, вставая, чтобы чувствовать себя не таким беззащитным. Ему не нравится предлагать Оби-Вану убивать людей; это идет вразрез буквально со всем, чему Энакин посвятил свою жизнь. Кеноби не помешает, во всяком случае, выслушать его. — Ты настолько в этом хорош, что шансы на то, что тебя поймают — только если ты недвусмысленно не выдашь себя, — так малы, что я даже описать не могу. В твоем деле я основной эксперт! Без меня там мои коллеги даже не различат вас. Они тебе не угроза!

— Твои заверения не слишком убедительны, Энакин! — огрызается Оби-Ван. — При всем, что я знаю, ты пытаешься использовать это, чтобы заставить меня ошибиться, так же сильно, как пытаешься заставить его.

— С чего бы мне это делать? — удивленно спрашивает Энакин.

— А с чего бы тебе этого не делать?!

Комната резко погружается в напряженную тишину. Оби-Ван пристально смотрит на него, коротко выдыхая, и понимание того, что только что произошло, волной обрушивается на Энакина.

Оби-Ван думает, что Энакин пытается им манипулировать. Он думает, что Энакин пытается использовать этого подражателя и вклад Кеноби в это дело, чтобы спланировать свой побег из этой хижины — вырваться из-под опеки Кеноби. Обвинение потрясает его.

Отчасти ему тяжело из-за того, что Оби-Ван считает, будто он способен на такую подлость; но с другой стороны, отвратительно, что мысль о побеге ни разу даже не пришла ему в голову.

========== 16. ==========

Когда прошлой ночью они уснули в гардеробной, она не казалась такой уж вместительной. Ее размеры, конечно, впечатляют, Энакин это замечает, но было в ней что-то, отчего она казалась маленькой и безопасной; будто четыре стены, обозначающие границы пространства, существующего вне хаоса, творимого грозой за окном, и вне давления, оказываемого на них ролями похитителя и пленника. Но сейчас, когда Энакин сидит, завернутый в одеяла, которые они не удосужились унести обратно, а Кеноби стоит на коленях в дверном проеме, обычный ковер ощущается, как огромное и бесконечное расстояние.

— Я понимаю, что ты зол на меня, — говорит Оби-Ван таким ласковым и тихим голосом, будто разговаривает с раненым животным. — Но должен признаться, я не совсем понимаю из-за чего. За последние месяцы у нас были разногласия по разным причинам. Ты злился на меня за то, что я привез тебя сюда, злился за то, что я вторгся в твое личное пространство, за то, что я убил еще одну жертву. В прошлом ты, казалось, был готов ругаться со мной из-за любой мелочи; теперь же ты злишься на меня за то, что я отказался делать то, за то ты ненавидел меня раньше. Можешь ли ты винить меня за настороженность из-за твоего внезапно изменившегося решения?

Энакин молчит и не двигается, наблюдая, как Кеноби рассматривает свои ладони, потом проводит ими вдоль бедер, собираясь с мыслями. Ему нечего сказать — до тех пор, пока Оби-Ван не закончит говорить сам.

— Я… Я знаю, что сделал тебе; знаю, что кто-то — и даже, возможно, ты, — истолкует это как жестокость. У тебя была жизнь за пределами этих стен, и я отобрал ее, когда привез тебя сюда. Но у меня только хорошие намерения. Я никогда не хотел, чтобы у нас все было вот так. Мне нравилась жизнь, которая была у нас в Корусанте, но я не уверен, что ты когда-нибудь сможешь понять, как было тяжело слышать, как ты хлопаешь дверью каждое утро, и не задаваться вопросом, будет ли это тем самым днем, когда ты не вернешься ко мне. Были моменты, когда я хотел остановиться тебя и умолять не уходить, но я не решился. Это была твоя жизнь. Но потом произошел этот случай с Молом и Саважем, и я столкнулся с осознанием, что все, что я делал, защитить тебя в действительности не могло. Жизнь оказалась такой непредсказуемой, какой всегда и была, а я позволил себе поверить ложному чувству безопасности. Я хочу остановить этого убийцу так же, как ты, Энакин, но я не уверен, что способен рискнуть так, как ты просишь меня. — Оби-Ван наконец поднимает взгляд на него. Честность в его глазах одновременно волнует и пугает до жути. — Я люблю тебя, Энакин Скайуокер, и я в ужасе от того, что, если я сделаю это, я потеряю тебя.

Какой бы аргумент Энакин ни придумал, он застревает в горле. Оби-Ван выглядит таким потерянным, стоя на коленях на полу, замкнувшись в себе и ожидая эффекта от своего признания. И хотя часть его всегда знала, всегда отдаленно осознавала, что совсем немногие эмоции могут мотивировать кого-то настолько, насколько был мотивирован Кеноби, все равно эти слова, сказанные вслух, приносят какое-то опустошение. Одержимость, собственничество — это он мог бы понять, но любовь? Оби-Ван правда думает, что она выглядит именно так? Когда он привез Энакина сюда, отобрав у него жизнь, которую тот тщательно выстраивал вокруг себя? Когда он сковывает Энакина и оставляет на нем метки? Пока он берет, берет и берет, до тех пор, пока Энакину не начинает казаться, что ему уже просто нечего отдавать?