Читаем Переговоры (ЛП) полностью

При всех привилегиях, которые имеются у Энакина теперь, по сравнению с его первыми днями в хижине, подвал все еще под строгим запретом. Ключ по-прежнему висит у Оби-Вана на шее, несмотря на то, что на цепочке он остался один, а нижний уровень домика все еще остается для Энакина загадкой. Иногда Энакин думает о том, что же там внизу, но большую часть времени он уверен, что не хочет знать. Оби-Ван с большой радостью предоставил ему доступ ко всей его поразительной коллекции ножей для готовки, но не к подвалу, а это что-нибудь да говорит о его содержимом. Когда он заглядывает на лестницу, дверь за вошедшим Кеноби еще не закрыта; все, что он видит, — это голое пространство бетонного пола.

— Я иду спать, — кричит он вниз, но не получает ответа. Пожав плечами, скорее для себя, он разворачивается и уходит. Оби-Ван присоединится к нему, когда бы он ни закончил размещать их… гостя.

***

— Это странно, — ворчит Энакин, запихивая в рот очередной кусок бекона следующим утром. В доме светло от мягкого утреннего света, а в воздухе вкусно пахнет свежесваренным кофе; мужчина, которого Кеноби привез ночью, привязан к креслу между Оби-Ваном и Энакином.

— Всем нужна еда, Энакин, — сообщает ему Кеноби, намазывая масло на печенье и кладя его на тарелку их гостя, где оно, скорее всего, так и останется нетронутым. — И я сомневаюсь, что наш друг имел возможность поесть прошлым вечером. Я все-таки нашел его довольно рано.

— Уверен, что он и правда оценит твою заботу, когда ты убьешь его.

Они оба глядят на пленника, чье имя Энакин не потрудился узнать. Он не вмешивается в разговор, вместе этого ковыряясь в еде пластиковой вилкой с энтузиазмом человека, знающего, что конец уже близок — с нулевым. Энакин бы забрал его тарелку и доел сам, чтобы еда не пропала зря, но слишком уж велика вероятность того, что в нее что-то подсыпано. Энакин оставался присмотреть за мужчиной, пока Оби-Ван готовил, и потому не знает, обычное ли дело — использование седативных препаратов, или он был особенным. Об этом никогда не писалось в отчетах патологоанатомов, но, в зависимости от того, что он использовал, наркотик мог выйти из организма быстрее, чем они его обнаружат.

Оби-Ван издает такой звук, что можно предположить, что он разочарован гостеприимством Энакина по отношению к их другу с незавидной судьбой, и делает глоток из своей чашки с чаем. Шкафчики забиты разными сортами кофе, но Энакин уже знает, что на самом деле Кеноби предпочитает чай. Кофе хранится на случаи, когда ему нужно в город, и на начало весеннего семестра, когда он оказывается завален эссе на проверку. Энакин понятия не имеет, как у него это получается: ему самому кофе по утрам нужен почти так же, как кислород.

— Я пойду в душ, — объявляет Оби-Ван, когда заканчивает пить чай и берет тарелки — свою и Энакина, — чтобы вымыть (они недавно перешли на неодноразовую посуду), а также тарелку пленника, чтобы ее выбросить. — Присмотри за ним.

В кухне повисает долгое молчание, когда Оби-Ван уходит. У Энакина нет никакого желания разговаривать с мужчиной, а присмотр за ним заключается в том, чтобы убедиться, что он не переворачивает кресло и не пытается уползти. Его руки развязаны, чтобы он мог поесть, а до узлов, которыми к креслу привязаны его ноги и туловище, он не дотянется. Энакин пристально смотрит на мужчину; тот пялится на свои руки, переплетя пальцы на столешнице.

— Ты должен отпустить меня, — наконец произносит он, отчаянно смотря на Энакина. Энакин игнорирует его взгляд, отпивая из кружки, так что мужчина продолжает, но уже громче, — Пожалуйста, ты должен развязать меня!

— Я ничего не должен.

— Пожалуйста! У меня семья! Ты должен отпустить меня, чувак!

Энакин ставит кружку на стол с громким стуком, остывший кофе выплескивается за край. Мужчина вздрагивает от резкого движения.

— Ты имеешь хоть малейшее понятие о том, что он со мной сделает, если я тебя отпущу? — рявкает Энакин. — И что ты будешь делать, даже если я тебя отпущу? Единственный ключ от машины у него, ты не сможешь побить его, и я по личному опыту могу сказать, что ты замерзнешь до смерти в лесу, если попытаешься перейти гору.

— Должен быть способ!…

— Его нет! Я торчу здесь уже несколько месяцев! Если бы был способ сбежать, я бы уже его нашел, — откидываясь в кресле, Энакин вздыхает. — Будет лучше, если ты смиришься.

Мужчина хнычет:

— Я не могу тут умереть.

— Если тебе станет легче — хотя вряд ли, — его жертвы никогда не страдают долго, — говорит Энакин с уверенностью, которой на самом деле не чувствует. Осознание того, что все это происходит на самом деле, быстро накрывает его с головой. — И кроме того, это ради благого дела: ты поможешь нам поймать серийного убийцу.

Мужчина сердито глядит на Энакина и — предсказуемо — не прислушивается к его словам.

Оби-Ван возвращается вскоре после этого разговора, вытирая руки о посудное полотенце.