Читаем Обвиняя жертву. Почему мы не верим жертвам и защищаем насильников полностью

Основательница движения Me Too Тарана Берк продолжает заниматься проблемами обычных жертв, на которых обращают куда меньше внимания, чем на знаменитостей. Берк призывает признать важность их страданий, чтобы их историям тоже начали придавать значение. Но, как подчеркивает Дрим Хэмптон, исполнительный продюсер документального сериала «Выжить после Ар Келли» (Surviving R. Kelly)[18], темнокожие женщины ожидают иной реакции и поэтому предпочитают ничего не рассказывать. «Именно так они заставляют темнокожих женщин молчать – подчеркивая, что страдания темнокожих мужчин от системы правосудия превосходят любые другие страдания», – замечает она.

«Нашим женщинам всегда приходилось расставлять приоритеты в пользу общей расовой борьбы, иногда жертвуя достоинством и безопасностью. Но если сегодня они осмелятся сказать хоть одно дурное слово о темнокожих насильниках, их обвинят в неверности нашему наследию и культуре», – пишет журналист Джамиль Смит.

В мире, где о насильниках заботятся больше, чем о жертвах, у темнокожих женщин еще больше причин молчать, ущемляя собственные интересы.

Независимо от расы небелых жертв обычно ставят ниже их обидчиков. «Небелые женщины занимают совсем другое положение в экономической, социальной и политической сферах общества», – пишет профессор права Кимберли Уильямс Креншоу, которая ввела термин «интерсекциональность»[19], чтобы подчеркнуть, насколько важно учитывать пересечение идентичности и неравенства. Будь обвинительница темнокожей, латиноамериканкой, азиато-американкой или мусульманкой, ее социальный статус, раса, религиозная принадлежность и многое другое будут влиять на доверие к ней и ее словам.

Женщины коренных народов сталкиваются с занижением доверия примерно так же, как и другие небелые женщины, но здесь есть свои особенности. Профессор права, лауреат стипендии Макартура[20] и представительница народа маскоги (крик)[21] из штата Оклахома Сара Дир посвятила более двух десятилетий помощи жертвам гендерного насилия среди коренных народов, которых она называет «не просто самыми виктимизированными, но и самыми подлинными жертвами, первыми жертвами политического и политизированного сексуального насилия». Показатели насилия над женщинами коренных народов ошеломляют: по государственным подсчетам, больше половины из них хотя бы раз в жизни подвергается насилию. В некоторых общинах, особенно в отдаленных деревнях, эти показатели еще выше.

– В их жизни насилие скорее произойдет, чем нет, – говорит одна из активистов в области охраны здоровья женщин в резервации племени янктон-сиу[22] в Южной Дакоте.

Чиновники настолько занижают доверие к жертвам среди коренного населения, что пережившим насилие кажется, будто рассказ о произошедшем ни к чему не приведет. Эти женщины прекрасно осознают, что их просто никто не станет слушать.

– Когда ты слышала или своими глазами видела, как мама, сестра или тети рассказывают о насилии, и никто ни черта не делает, то как ты можешь решить, что в твоем случае все будет иначе? – спрашивает Дир.

Обычно племенные общины территориально обособлены от сотрудников правоохранительных органов, ответственных за их защиту, и присяжных, которые теоретически должны выносить вердикт по их делам. В континентальных штатах обычно именно федеральные власти занимаются расследованиями сексуального насилия среди коренного населения, а не сами племена, поскольку последние не имеют возможности наказать нарушителей не из коренных народов (которые, повторюсь, ответственны за большинство случаев насилия женщин из их племен). Это создает ощущение оторванности и подчеркивает безразличие чужаков, ответственных за расследование дел, к страданиям этих женщин.