Читаем Нун (СИ) полностью

Глава 10

Пашка умел делать выводы.

Если его решили использовать для ритуала, значит, с отцом что-то случилось. С другой стороны, если он сам сейчас стал инструментом, значит, отстанут от отца. И уж если его телепортируют в неизвестное место два хмурых парня с крыльями как у ангелов, сильно надеться на счастливый финал не стоит.

В момент нахождения почти в объятьях у этих ангельских чуваков Пашке пришла в голову простая и гениальная мысль. Как-то он читал, что друидов часто оценивали поверхностно. Их ритуалы были известны, но глубинный смысл ускользал от несведущих. Главной же целью магии друидов, с нахмуренными от непонимания бровями тогда прочитал Пашка, было способствовать непрерывности движения мира. А для этого нужно было найти и совместить определенные точки времени и пространства.

Тогда он не понимал, а сейчас понял. Фэйри являлись значительно более сложными существами, чем друиды, но цель у их магии была все та же. Нун был не просто игрой в фигурки, он нащупывал с помощью бессознательного магов те самые точки времени и пространства, из которых творилось будущее. Возможно, нун сам по себе знал многое наперед, считывал это из эмоций и мыслей игроков.

И, возможно, дело вообще было не в игре.

– Что стало с моим отцом? – безнадежно спросил Пашка у одного из провожатых, того, который бы повыше ростом, с презрительным лицом и тяжелым взглядом. – Он мертв?

Слабость навалилась на него, и только чувство стыда удерживало от обморока.

– Нет, – ответил второй, с серыми глазами. – Просто он теперь не годится нам. Ему нанесли рану, а вместе с раной он получил долю магии сидов. Теперь он не фомор. И не человек.

Пашка вспомнил золотистый дымок, вившийся от искромсанной руки Имса под действием пения Мерлина.

– А я? Я гожусь? – сглотнув, снова спросил он.

– Конечно, – усмехнулся зеленоглазый. – В тебе течет толика фоморской крови. И она чиста. Кроме того, – он схватил Пашку за рукав куртки и грубо его отогнул, указывая на чернильный глаз, – ты служишь королю. И при этом все же ты человек.

– Идеально, – удовлетворенно кивнул второй. – То, что нужно.

– Я польщен, – пробормотал Пашка.

Первый раз кто-то посчитал его идеальным. Этот факт ненадолго перебил даже отчаяние и страх.

Он всегда задумывался над тем, зачем живет. Останется ли что-то после него, Павла Крымского? Вот он закончит школу, потом университет, будет ходить каждый день на работу. Но останется ли что-то после него, какая-нибудь история, доступная и другим людям?

«Люди созревают и засыхают, как колосья на полях. Их терзает необъятность вечности», – так, кажется, говорилось в той экранизации «Илиады» с Брэдом Питтом. Пашка лишь одну эту фразу и запомнил, она ему крепко в память впилась.

С его паническим страхом смерти ему безумно, безумно хотелось хоть чем-то врасти в землю навсегда. Воины оставляют о себе легенды, ученые – изобретения, писатели – книги, художники – картины, кутюрье – тренды, отголоски которых видны спустя десятки лет… Обычные люди оставляют после себя детей, внуков и правнуков, и всегда есть надежда, что один из потомков станет великим и изменит ход истории. Разве не в этом состоит движение мира?

Но, может статься, Пашка и есть тот самый потомок, которому суждено сдвинуть ход истории. При этом неважно, что он сделает – согласится или откажется: это решение все равно изменит положение вещей во Вселенной.

От этих мыслей он задыхался. Он не был готов к тому, что именно так будет утолена его самая большая жажда – по свершению космических деяний. Бессмертие – условное бессмертие – вот оно, светило перед ним фонарями ночного моста, по которому он шагал, поддерживаемый под локти неведомыми существами, природы которых он не мог постичь в принципе. Хотя цели их были ему понятны. Они были понятны любому, кто дышит и в ком течет кровь: защитить собственный мир, даже ценой смерти чужого.

Мосты в Лионе, надо сказать, были освещены не просто круто – перед Пашкой сверкала и переливалась настоящая иллюминация. Кажется, здесь даже проходили фестивали света, тогда весь город вообще, наверное, горел, как рождественская елка. Однако сейчас Пашке этот яркий свет казался издевательством.

– Неуютно? – хмыкнув, спросил зеленоглазый и что-то такое пальцами сделал.

Моментально погасли и почти все фонари, и неоновая подсветка. Только один фонарь теперь сиротливо и тускло мерцал посредине моста, и к этому-то фонарю они и подошли.