Читаем Ну а теперь – убийство! полностью

– Предположительно, – продолжил Мастерс, – здесь была только одна отравленная сигарета. То есть убийца вряд ли стал бы подбрасывать в шкатулку целую пригоршню сигарет. В любом случае мы можем это узнать, пересчитав их. Но… – он со значением поднял палец, – здесь была одна отравленная сигарета и пятьдесят совершенно безобидных. И первая сигарета, которую мисс Парсонс извлекает из шкатулки, оказывается именно той, отравленной сигаретой. Нет, сэр. Это неправдоподобно – если только она не знала, какая из них отравленная. И я готов заключить небольшое пари, что она это знала.

Г. М. посмотрел на него с любопытством:

– Значит, тебе тоже показалось, что здесь что-то нечисто? Так-так… Погоди-ка минутку…

С отрешенным видом он подошел к двери в кабинет Тилли, открыл ее и окинул помещение взглядом. Свет по-прежнему горел, а в воздухе все еще висел слабый запах сигарет. В кабинете, как обычно, повсюду валялись скомканные листы бумаги. Чашка с остывшим кофе стояла на письменном столе возле напольной пепельницы.

Г. М. тяжело двинулся вглубь кабинета. Он осмотрел пепельницу, края которой были покрыты сигаретными подпалинами. Изучив чашку с кофе, обошел кабинет, разглядывая обстановку.

– Послушайте, – громко сказал Мерривейл – его лица остальные не видели, – дамочка пила кофе прямо перед тем, как отрава подействовала?

Мастерс тут же навострил уши, как терьер:

– Погодите-ка, сэр! В чем фокус? Двойная игра? Вы хотите сказать, что яд, возможно, был в кофе?

– Нет, – сказал Г. М. – Яд таки был в сигарете. – По-прежнему не оборачиваясь, он прижал пальцы к вискам. – Я задал простой вопрос и хотел бы получить на него простой ответ. Она пила кофе, когда отрава подействовала?

Моника и Билл обменялись взглядами.

– Я не помню, – отозвалась Моника. – Я даже не помню, заглядывала ли к ней в кабинет. Однако полагаю, что да. Она пила кофе дни напролет.

– Да, – сказал Г. М., – вы об этом уже упоминали. Какая грустная история: она пила кофе дни напролет.

Г. М. обернулся. На его лице было странное выражение, гораздо более зловещее, чем самая мрачная гримаса Мастерса.

– Послушайте, – обратился он к Монике. – Начните еще раз и с толком, с расстановкой расскажите мне все, что произошло с вами с того момента, как вы бросили этого молодого человека в Военном министерстве. Рассказывайте, будто вы героиня классического детектива: ничего не упускайте, каким бы незначительным это вам ни казалось. Бога ради, напрягите память!

– Но мне больше нечего вам рассказать, – произнесла Моника. – Разве что, конечно…

– Разве – что?..

– Разве что я повстречала Джимми, посыльного, по дороге сюда. – Она изложила подробности, и, к ее удивлению, Г. М. внимал ее словам с мрачным интересом. – Вот и все, – закончила Моника. – Хотя я не стала бы особо полагаться на его слова. Он еще сказал мне, что мисс Флёр держала в руке пивную бутылку, когда он столкнулся с ней на площадке восемнадцать восемьдесят два, прямо перед тем, как…

Моника умолкла, несколько напуганная. Трое ее слушателей резко повернулись к ней.

– Пивная бутылка, – пробормотал главный инспектор Мастерс. – Ах ты боже мой!

– Да, а что такое?

– Кислота, которую на тебя выплеснули, – сказал Билл, – была вылита из бутылки из-под пива. Я обнаружил ее наверху в доме врача и, отправляясь сегодня в Военное министерство, прихватил ее с собой в портфеле.

Как-то отреагировать на эту новость Моника не успела. Снаружи послышался приближающийся топот ног, будто Старое здание подверглось набегу. Томас Хэкетт, размахивая электрическим фонариком в чехле, налетел на них как ураган. За ним, спотыкаясь и поправляя пенсне, поспешал Ховард Фиск.

– Все в порядке, – заявил продюсер. – Нам не нужна полиция. Я не религиозен, но Богом клянусь! Сейчас самое время для молитв. Тилли поднялась.

– Поднялась? Поточнее, сынок. Вы хотите сказать, она поднялась на небеса?

– Я хочу сказать, что она сидит в кровати! – прокричал мистер Хэкетт. Он был так возбужден, что фонарик вылетел из его руки и шлепнулся на пол. – Доктор сделал ей два укола какого-то пилокарпина, а она села в кровати и дала ему затрещину. Сейчас она попивает бренди и ругается, как портовый грузчик. Доктор чуть в обморок не упал. Он говорит, что у нее, должно быть, конституция как у козы и он дает руку на отсечение, что она проглотит шесть жестяных банок и пинту жидкого бетона и глазом не моргнет. Она не умрет. Понимаете?

Мистер Хэкетт откашлялся, а затем достал платок и промокнул лоб. С трудом переводя дыхание, он сел на кушетку. Ховард Фиск был бел как полотно.

– Это такое облегчение, – проговорил наконец режиссер своим мягким голосом. – Это огромное облегчение. После той изощренной игры под названием «подразни слушателя», в которую вы с нами сыграли, сэр Генри, приятно сознавать, что ни у кого из нас нет на совести убийства. Но все же у меня есть на что пожаловаться: что вы сделали с бедняжкой Фрэнсис?

– Фрэнсис? – повторил Г. М.

Режиссер сделал два шага вперед: