– Люди, – говорит он.

Он берёт Джорджа за руку и тянет его к нам.

– Люди, – снова говорит он.

– Лю-ди.

– Друзья, – говорит Билли.

– Дру-зья.

– Семья, – шепчу я.

– Се-мья. Семья.

Тут мы срываемся с места и несёмся, летим – прочь от Ведьмина дерева к пруду с лилиями.

<p>46</p>

Сквозь пятна тени и пятна солнца бежим мы к пруду с лилиями. Летом здесь распустятся бело-розовые цветки, а листья распластаются по поверхности. Ну а сейчас, весной, листья торчат из глубин, точно шипы. Мы сидим на траве у кромки воды. Вода тёмная. Раньше мы были уверены, что пруд бездонный – до самого центра Земли. И там, несомненно, водятся чудища. Мы их замечали, подначивали друг друга – смотри, смотри! – и, преодолевая страх, старались не заорать и не дать дёру.

– Трава, – говорим мы Джорджу. – Вода.

Мы показываем ему летящую над прудом стрекозу, стайку юрких головастиков, плавники больших рыбин в чёрной воде. Он следит, вникает.

– Стрекоза, Джордж, – говорит Билли. – Окунь и карп. Пескари. Головастики.

– Го-ло-вас-ти-ки.

Мы показываем ему птиц в небе. А вот у воды бегает крошечная мышка. Её мы тоже показываем и называем. А ещё насекомых в траве и жуков на воде.

Мы смеёмся, потому что Джордж часто не успевает перевести взгляд и они исчезают.

Мы объясняем ему, что такое яйца и откуда взялись новенькие птенцы – вон там в кустах и на вон тех деревьях. Объясняем, что сейчас весна, и снова смеёмся: нет, ему всего этого не понять.

Слышен далёкий собачий лай, далёкий гул машин на шоссе, лесные шорохи, скрип ветки, пение птиц. За деревьями торчат городские крыши. Далёкое и близкое, крошечное и огромное.

Мы торопимся всё увидеть, услышать и назвать – взахлёб, наперебой. В конце концов мы снова валимся на траву и смеёмся: нет, это невозможно! А Джордж лежит рядом с нами и издаёт звук, похожий на смех.

Мы открываем рюкзаки и достаём наши припасы.

– Еда! – Билли показывает Джорджу кусок сыра, откусывает сыр, потом хлеб, отпивает сок.

Джордж смотрит.

– Еда, – произносит он.

– Верно, – говорит Луиза.

Она показывает ему банан.

– Банан.

– Банан.

Она отламывает кусочек.

– Хочешь, Джордж?

– Ему нельзя, – говорю я.

– Да, – говорит Джордж.

– Хочешь? – переспрашивает Луиза.

– Да. – Джордж берёт кусок банана и кладёт в рот.

– Ещё? – спрашивает Луиза.

Она даёт ему второй кусок банана. Он берёт, ест.

– Ба-нан, – говорит он.

– Вкусно? – спрашивает Луиза.

– Вкусно, – отвечает он.

– Попробуй это! – Я протягиваю Джорджу печенье. Он отправляет его в рот.

– Ба-нан, – говорит он.

Луиза даёт ему ещё кусочек, он съедает. Мы наблюдаем с опаской. Но ничего ужасного не происходит.

Солнце по-настоящему греет.

– Надо остаться здесь навсегда, – говорю я.

– Точно, – говорит Макси. – Мы дикари! Вольная воля! До конца времён!

– Будем питаться ягодами, кореньями и листьями, – говорит Луиза.

– Удить рыбу и ловить кроликов, – говорит Билли.

– И кто будет их убивать? – интересуется Макси.

– Я! Чтобы кто-то жил, кому-то суждено умереть. – Билли достаёт перочинный нож и, пожав плечами, добавляет: – Это не только про кроликов. Банан тоже умирает.

Н-да, тут есть о чём подумать.

Я кладу в рот печенье. Что или кто умер ради этого печенья?

– Прости, банан, – говорит Луиза.

– Прости, печеньице, – говорю я и начинаю хохотать в голос. Но всё-таки это правильно – извиняться и благодарить.

– Спасибо, банан.

– Спасибо, печеньице.

Мы ложимся на траву, под ласковые лучи солнца. Джордж лежит между мной и Макси. Он, как и мы, кладёт руки под голову. Он, как и мы, вздыхает от счастья. Протягивает руки вверх. Двигает ими туда-сюда и не сводит с них глаз. Я касаюсь его ладони. Он замирает, но руку не отнимает. Я смотрю, как наши руки тянутся вместе вверх, потом толкаю локтем его локоть. Он сопротивляется, я нажимаю сильнее, он тоже толкает. Так обычно начинаются наши потасовки с Макси. Я смеюсь, перекатываюсь на бок и слегка пихаю Джорджа в бок.

– Давай, Джордж, – кричит Макси. – Наподдай ему как следует!

Билли смеётся.

– Да, давай, Джордж! Отдубась его, дружище!

Я смеюсь. Откуда Джорджу знать слова «наподдай» и «отдубась»?

Но я хватаю его за локоть и тяну. Кожа у него более гладкая, чем у Макси, и руки-ноги сгибаются как-то иначе. Я осторожничаю: вдруг он сломается? Но, похоже, он вполне сильный, драться может.

– Сразись с ним, Джордж! – говорит Макси.

Я тяну посильнее. И он внезапно обхватывает меня, будто принял вызов: он будет драться! Я грозно рычу, и он рычит. Я пихаю, и он пихает. Я делаю подсечку, и он тоже. Я отпускаю его, и мы оба валимся обратно на траву. Я вздыхаю, и он вздыхает.

– Ты крепкий орешек, Джордж, – говорит Билли.

– Ты крут, – говорит Луиза.

Луиза затягивает «О всех созданиях, прекрасных и разумных», а мы тихонько подпеваем. Джордж издаёт свои странные гортанные стоны. Мне хочется кричать и петь очень громко – меня переполняет счастье, – но я сдерживаюсь. Ведь за меня, за всех нас кричат и поют птицы.

Вдруг Джордж встаёт и приседает на корточки в мокрой, чавкающей траве у самой кромки воды. Он смотрит в глубину – на рыб и головастиков.

Мы смотрим на него.

– Он справится, – говорит Билли. – Не упадёт.

Но если вдруг – мы готовы его подхватить.