Читаем Мамочка, в моем сердце дыра. Пронзительная книга о детской депрессии полностью

Мой малыш говорил серьезно, для большей убедительности он широко раскрыл глаза и слегка оттопырив губу:

– Вся наша жизнь зависит от того, что здесь.

Он приложил ручку к своему сердцу. А после, приблизившись, – и к моему.

7.

Иногда так случается: вдруг незаметно ты сходишь с ума. Так бывает. Но после всегда возвращаешься обратно. В себя. В жизнь. В сегодня.

– Покажи наконец, что у тебя в руке! – свирепо требую я, обращаясь к мужу.

Вадим смеется, подносит ко мне сокрытую прежде ладонь. Разжимает ее… Оп-па!

Я с некоторой опаской заглядываю внутрь.

И вижу себя.

Что, опять? Прощай, осязаемая действительность, и здравствуй, полный бред? Только не это! Я не хочу исчезнуть.

Ах нет. На грубой и сильной ладони лежит зеркальце. Маленькое складное зеркальце. Всего лишь.

Я остаюсь. Ах… да здравствую я!

Я улыбаюсь.

Мое отражение в зеркальце улыбается мне в ответ.

Но… чуть шире, чем я.

Тогда, 17 лет назад, этот сон пробудил меня. И вдохновил меня попробовать себя в писательстве. Сей странный сон недаром вошел в данную книгу. Это кино показала мне моя психика в 26 лет в качестве предупреждения.:

«Осторожно, Алена, – стучалось в мой мозг подсознание, – ты почти полностью себя потеряла».

Тогда моему первенцу было всего ничего, года полтора, и моя жизнь напоминала день сурка: уложить, покормить, погулять, убрать… приготовить.

Забота о другом, пусть даже о самом любимом человеке. Но где здесь я? Мои личные интересы? Потребности? Забота о себе?

В том далеком 2006-м я еще очень мало понимала о том, что я – это важно. Что можно уважать свои желания. И что неплохо было бы ставить свои собственные потребности и себя на первое место, а не по остаточному принципу.

Такое забвение себя и своих нужд и вправду рискованно. Потерявшиеся, мы становимся пресными и скучными для окружающих. И даже для самих себя. Ведь это Нелюбовь.

История про мальчика, который ждал

Он так долго смотрел на ее лицо, что знал наизусть каждую точку. Вот тут, рядом с уголочком глаза – озорная морщинка. Воздушная прядь каштановым колечком улеглась на скулах. Нежная россыпь веснушек. Неподвижные веки. Коричневатая, покрытая тонким слоем пыли кожа.

Маленькая нежная ручка осторожно коснулась прохладной щеки:

– Мама?

Она не шелохнулась.

Сколько можно спать? У него пересохло во рту, он не помнил, когда последний раз ел. Но ему было не до этого.

Он ждал. Когда она проснется.

Бам. Бам. Бам. Монотонные, металлические удары за разбитым окном заунывным маршем вторгались в его тихое ожидание. В их с мамой безмолвное уединение.

– Мама…

Наверное, в тысячный раз. И снова тщетно.

Его сердце много часов оставалось сжатым, словно передавленная пружина.

– Пойдем с нами, малец. – Долговязый юноша протянул ему чумазую руку через разгромленное окно. – Ты околеешь тут скоро, сидишь один дни напролет.

Он вжался в табуретку пальцами так, что костяшки побелели: пусть только попробует его увести. Он не один! И он ни за что не оставит маму. Она вот-вот проснется. Улыбнется ему легкой игривой улыбкой. Легонько чмокнет в щеку и скажет: