Читаем Маленькое личико полностью

На цыпочках иду к дверям детской. Дыхание и стук сердца кажутся громкими, как духовой оркестр, и, едва шепот Дэвида стал членораздельным, я замираю.

– Славная девочка, – воркует он. – Целых четыре унции. То, что надо растущему человечку. Умница, сладкая моя. Мое Маленькое Личико, вот кто ты.

Опять это странное прозвище. И негромкое чмоканье – поцелуй на ночь.

– Дай-ка я надену на тебя чистый подгузничек.

Обращаю внимание на это «я». Не «папа», а «я». Надо рассказать Саймону Уотерхаусу. Понимаю, что это ничего не доказывает, но ведь может повлиять на решение детектива. Две недели Дэвид говорил о себе в третьем лице – «папа». Я бросаюсь в спальню, не заботясь, услышат меня или нет, и валюсь на кровать. Снова плачу: не все слезы, оказывается, выплакала. Меня добил этот поцелуй в детской.

Я сама хочу целовать свою дочь. Хотелось бы обнять и поцеловать папу с мамой, но это нереально. Просто невыносимо. Вот бы они сейчас уложили меня в постель, укрыли одеялом и пообещали, что мой дурацкий сон рассеется, а наутро все будет в порядке.

В детстве, перед сном, я совершала целый сложный ритуал. Сначала папа читал мне книжку, затем его сменяла мама с песнями. Споет три или четыре, я обязательно попрошу еще одну, и она поет. «Прощай, черный дрозд», «Подержанная роза», «На солнечной стороне улицы»[13] – до сих пор помню слова каждой. После песен ко мне опять поднимался папа – последний разговор перед сном. Это был мой любимый момент. Папа предлагал выбрать тему, и я задавала любые вопросы, какие могла придумать, лишь бы он подольше не уходил.

Мне было тогда, наверное, четыре или пять. Дэвиду, когда его отец ушел из семьи, – шесть. Даже имени своего тестя я не знаю и почему-то не решаюсь спросить. Тогда я каждый вечер придумывала все новые вопросы, оттягивая сон. Вообще-то я обо всем расспрашивала родителей, чтобы лучше их понимать. Я люблю допытываться. Только с Дэвидом я чувствую, что это лишнее. Когда пытаюсь разобрать какую-нибудь черту его характера, он считает это грубостью или нахальством.

– Это что, допрос с пристрастием? – отшучивается он.

Или так:

– Ваша честь, я протестую! Адвокат давит на свидетеля.

Засмеявшись, он обычно выходил из комнаты, давая понять, что разговор окончен. Его закрытость я объясняла давней психотравмой и старалась делать скидку.

Через эту привычку нелегко переступить. Даже сейчас я казню себя за поведение мужа. Я столько лет укрепляла в нем убежденность, что сделаю для него все на свете, и вдруг он увидел, что это не так. Даже ради него я никогда не признаю, что ребенок в доме – наша Флоренс. Я не хочу огорчать Дэвида, но придется. Есть случаи, которые нельзя предвидеть.

С улицы доносится глухой рокот. Машина. Это Вивьен с Феликсом. Не их ли приближение меня разбудило? Я спрыгиваю с постели и кидаюсь к окну. Пытаюсь нащупать золотую цепочку. В доме Вивьен ни одну занавеску не отодвинешь просто так. Наконец нахожу цепочку и тяну в нужную сторону – шторы милостиво раздвигаются. Вдоль дорожки – лучи от фар «мерседеса»: две длинные платиновые полосы светящейся пыли. На стене старого амбара висит фонарь, тусклый желтый свет растекается по всему пролету меж домом и воротами. Освещение провели туда после убийства Лоры, а раньше по ночам стояла кромешная тьма.

Интересно, установила ли полиция точное время – час и даже минуту, когда убили Лору? Пытались ли это вычислить вообще? Допрашивая нас сразу после убийства, полицейские сообщили, что ее зарезали между девятью вечера и ранним утром. Страшно представить, как она лежала и умирала в непроглядной темноте. Я лишь раз встречалась с Лорой и не понравилась ей. Она так и умерла, считая меня пустой, безвольной дурочкой.

Я тянусь за другой цепочкой: не хочу, чтобы Вивьен заметила меня, ведь я еще не готова к объяснениям. Шторы медленно задвигаются, пока не остается лишь узкая щель, сквозь которую видно свекровь. У Вивьен несчастный вид. На ней темные брюки со стрелками и черный шерстяной жакет. Несколько мгновений она разглядывает дом, будто обдумывая штурм, а затем протягивает руку Феликсу. Бок о бок, выпрямив спины, они твердо шагают к дому. Вивьен катит за собой большой чемодан. Бабушка и внук молчат. Меньше всего они похожи на отпускников, только что отдохнувших во Флориде.

– Боишься, и правильно, – шепчет Дэвид. Я чувствую на затылке его дыхание.

От неожиданности я вздрагиваю. Засмотревшись на Вивьен, я и не услышала, как подошел Дэвид.

– Она мигом разоблачит твое притворство.

Неужели он до сих пор надеется, что я отступлю, во всем покаюсь и признаю свое умопомрачение? Тогда он встретит Вивьен словами: «Не волнуйся! Все уже позади!» Он запугивает меня, поскольку боится сам.