Читаем Маленькое личико полностью

Обычно мы не раздеваемся друг перед другом. Да и сексом всегда занимаемся в темноте, полуодетыми. В первый раз эта скромность Дэвида показалась мне странноватой, но потом я убедила себя, что такая старомодность даже мила и, наверное, это аристократично. До тех пор у меня никогда не было по-настоящему культурного любовника. Я даже не знала, что молоко на стол нужно подавать в молочнике, а масло – на особой тарелочке, пока Дэвид не просветил меня. У нас в семье молоко ставили прямо в бутылке на потертый сосновый стол, за которым мы с родителями всегда обедали.

Дэвид слезает с кровати и неожиданно захлопывает дверь. Привалившись к ней спиной и, не говоря ни слова, пустым взглядом смотрит на меня.

– Я собиралась сходить в ванную переодеться ко сну, – объясняю я.

Он качает головой, не двигаясь с места.

– Дэвид, мне надо в туалет.

Пришлось сказать это вслух. Оттолкнуть его я не могу: физически он намного сильнее.

Дэвид смотрит на меня, потом на ночную рубашку в моей руке и опять на меня, намекая, что я должна сделать. Мой мочевой пузырь вот-вот лопнет, и остается лишь подчиниться. Сосчитав про себя до десяти, начинаю раздеваться. Я стараюсь повернуться полубоком, чтобы Дэвиду было меньше видно, – для меня это надругательство, все равно что обнажаться перед глумливым насильником, но Дэвид нарочно наклоняется и вытягивает шею, чтобы ничего не пропустить. Он довольно ухмыляется.

Лучше бы меня ударили по лицу.

Переодевшись в рубашку, поднимаю взгляд на мужа и вижу, что он торжествует. Потом кивает и отступает, позволяя мне выйти. Едва успеваю запереться и дойти до унитаза, как меня тошнит. Желудок выворачивает не от страха, а от потрясения. Этот холодный, жестокий человек в спальне – кто угодно, но только не Дэвид. Я не узнаю собственного мужа. Разве этот человек написал в первой открытке на мой день рождения: «Ты – предел моих мечтаний»? Потом, чисто случайно, я обнаружила, что это строчка из песни «Поугз». Рассказала Дэвиду, а он усмехнулся:

– Неужели ты думала, что я сам сочиняю любовные стишки? Я пишу компьютерные программы, Элис, очаровываю ноутбуки, а не девушек. Поверь, надежнее было поручить тебя заботам Шейна Макгоуэна[12].

Я посмеялась: Дэвид всегда умел рассмешить.

Не верится, что он умышленно заставил меня раздеться. Просто что-то замкнуло у него в голове – пробки перегорели. В стрессе Дэвид бывает ужасен. Такое случается с людьми, которые не умеют говорить о собственных чувствах.

Опасаясь, как бы не спровоцировать его снова, я возвращаюсь в спальню и тихонько проскальзываю под одеяло. Дэвид лежит ко мне спиной, отодвинувшись подальше на край кровати.

Я проваливаюсь в беспокойный, мучительный сон: тревожные рывки сквозь кошмарные видения, будто несешься на ста милях в час по всем кругам ада. Я вижу Флоренс, рядом с ней – никого, она плачет, но я не могу подойти к ней, потому что не знаю, где она. Вижу Лору, что лежит на дорожке меж домом и шоссе, еще живая, и вижу, как она пытается вынуть нож из груди.

Слышу ритмичное биение. Тиканье. Сажусь на кровати и не могу сообразить, сон это или явь. Другая половина кровати пуста. На миг я леденею от ужаса. Да это же меня саму все бросили – в кромешной тьме, с ножом в груди. Затем разум захлестывает холодное, удушающее отрезвление, кошмарное осознание. Флоренс! Где моя Флоренс? Легкие наполняются тяжестью, с трудом выталкивают воздух. Даже плакать нет сил.

Смотрю на часы: почти пять. Крадусь к двери и осторожно выглядываю в коридор. Дверь в детскую приоткрыта, на пол падает узкий клин теплого желтого света. Шепот Дэвида слышен отчетливо, но я не могу разобрать слов. Волной накатывает негодование, вот-вот закричу и выдам себя. Я должна быть там, в детской, а не дрожать на лестнице как воровка.

Нет, не так. Никого там не должно быть. Флоренс надо спать в люльке у моей кровати. Я и хотела устроить ее рядом, в нашей спальне, но Вивьен, конечно же, против «этих современных идей».

– С первого дня жизни ребенку следует жить в своей комнате, спать в собственной кроватке, – твердо заявила она.

Дэвид согласился, и мне пришлось уступить.

Всю беременность я только и делала, что уступала. Всякий раз Дэвид вставал на сторону матери, а я прятала гордость и глотала обиду: еще одно важное решение, касавшееся моего ребенка, приняли без меня. Я объясняла себе: Дэвиду трудно прекословить Вивьен, ведь он любящий сын. А это, как я всегда думала, хорошо. С виду я была само послушание, но в душе все горело от невысказанного протеста. Однако моя пассивность почему-то не беспокоила меня. Я знала, что это состояние временное, и говорила себе, что просто выжидаю, коплю силы. Мать Флоренс – я, а не Вивьен, и когда-нибудь я еще скажу свое веское слово.

Порой я даже ловила себя на том, что жалею Вивьен, ведь я предаю ее, позволяя себе иметь собственное мнение. Поначалу мне очень нравился ее властный и волевой характер. Я мечтала стать не только женой Дэвида, но и ее невесткой.