Читаем Любимые полностью

Некоторое время оба молчали, потом Темис вышла. Домой вернулся Йоргос. Он ходил наверх – позвонить Ангелосу с телефона Танасиса.

– Ангелос не может вовремя прилететь. Но он постарается быть на сорок дней.

Темис кивнула. Ей не хватило сил спросить, как отреагировал Ангелос, но она поняла, что разговор был кратким.

Дети вернулись в квартиру и сели в рядок на диване, как птички на проводе. Все плакали. Со смертью они сталкивались, только когда умерла прабабушка. Они грустили, но понимали, что так бывает с пожилыми людьми, когда у них седеют волосы и кожа покрывается морщинами, напоминая забытый в миске фрукт.

Только Анна решилась пойти к брату. Отчасти из-за любопытства. Сильно ли он изменился?

Шестнадцатилетняя девушка вошла в комнату, но сперва держалась на расстоянии. Должно быть, родители ошиблись. Не верилось, что ее старший брат больше не встанет и не зарычит. Она помнила игру «спящий лев», которой Никос часто развлекал младших детей: он лежал неподвижно, потом внезапно издавал рычание, и они с визгом убегали из комнаты. Иногда жаловался сосед снизу, чей дневной отдых они нарушали.

Анна подошла ближе и подалась вперед – проверить, вздымается ли его грудь. Та оставалась неподвижной.

Девушка вышла из комнаты, говоря себе, что брат просто спит, совсем как дикий зверь в берлоге.

Йоргос, бывший в хороших отношениях со священником, организовал похороны на следующий день. Полковники все еще отрицали, что были жертвы, но весь город знал правду. В тот день шла служба не только по Никосу.

Близкие члены семьи и соседи, включая Хацопулосов и Сотириу (их выпустили, но магазин они так и не открыли), заполнили маленькую церквушку Святого Андрея. В задних рядах толпились друзья Никоса. Даже сейчас власти охотились на заводил забастовки в Политехническом, как и на других участников протестов, и многие из paréa Никоса боялись прийти.

Свечи озаряли лица пришедших, пока они слушали службу. Их голоса парили над Темис, сливаясь в один. Она затерялась среди моря скорби. Гроб перед ними напоминал о жестокой правде смерти. Темис заметила, как священник окропляет его водой, и сквозь туман до нее долетела фраза:

– Вся персть, вся пепел, вся сень…^[33]

Она была согласна с этими словами. Ей казалось, что вся последующая жизнь будет такой. Сейчас Темис ощущала себя не более чем тенью. Не осталось ничего реального.

– Вижду во гробех лежащую, по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, безславну, не имущую вида, – пел священник.

Темис еле удержалась, чтобы не закричать – о ее Никосе нельзя так говорить. Он был героем, как в смерти, так и при жизни, подобно своей матери. У нее нет даже могилы, нет надгробного камня, некуда прийти, чтобы ее помянуть. Ее могила – заброшенный остров Трикери.

Темис не верила христианскому вероучению ни раньше, ни сейчас. Все слушали долгую службу, завороженные церемонией, но Темис все это время мысленно общалась с Никосом, рассказывала все, что знала о его матери: какой замечательной художницей она была, как бросила вызов охранникам и посмеялась им в лицо, когда они пытались заставить ее подписать дилоси. Рассказывала, как восхищались Алики другие женщины, какой бескорыстной она была и как без промедления пришла на помощь Ангелосу.

– Она была красивой, сильной и храброй, совсем как ты, Никос, – пробормотала Темис так тихо, что Йоргос ничего не услышал.

Во время службы она поняла, что Алики похоронили без всяких обрядов. Темис представляла, что священник отпевает обоих – сына и мать. Оба заслуживали достойного ухода, какой бы ни была их вера.

– Кирие элейсон, Кирие элейсон, Кирие элейсон... – звучали слова молитвы, овладевая душами собравшихся. – Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй…

Напевы успокаивали, будто обладали целительной силой. Пусть пришедшие и не вслушивались в слова, но сами звуки проливались бальзамом на сердца.

Дети застыли, как мраморные изваяния. Они глубоко переживали потерю брата, но тревожило их и то, как изменилась мать. Никогда они не видели у нее такого лица. Казалось, вся жизнь семьи теперь изменится навсегда.

Первыми ушли друзья Никоса, стоявшие в тени, – скрылись на соседней улице. Двое солдат дежурили на углу и с интересом следили за происходившим.

Гроб отнесли на Второе кладбище, где все собрались возле могилы, чтобы проститься с Никосом.

Когда они вернулись домой, соседка принесла традиционное коливо. Дети с жадностью поглощали поминальную еду – пшеничную кашу с сахаром, орехами и изюмом. Два дня они питались только хлебом, рисом и апельсинами – ничего другого в доме не было.

За одну ночь прежняя жизнь сменилась совсем другой.

Глава 26

Горе лишило Темис сил. Она не могла встать с постели. Бо́льшую часть дня она спала и выходила только к столу, но дети едва могли смотреть на нее. Она так стремительно потеряла вес, что теперь напоминала пугало: лицо осунулось, черное платье свободно болталось на теле. Анне приходилось пропускать учебу, занимаясь покупками и готовкой.