Читаем Любимые полностью

С новыми друзьями он зачастую посещал андеграундные бары, подальше от постоянного надзора полиции, которая следила за всеми сферами жизни. Карточные фокусы открыли Никосу двери в новую paréa: молодые люди курили, выпивали и слушали рок-музыку в общей компании. Как бы ни начинался разговор, заканчивался он одним – обсуждением хунты.

Несколько знакомых Никоса по университету состояли в подпольной организации коммунистов, названной в честь Ригаса Фереоса, революционера восемнадцатого века. Многих участников уже арестовали. В этой компании Никос чувствовал себя нужным. Он приобретал навыки, которые помогут восстановить красоту его города, но сейчас получил возможность возродить что-то поважнее – гражданские свободы. Права жителей нарушались на каждом шагу.

Окруженный молодыми людьми с похожими взглядами, он быстро обзавелся новыми друзьями и сблизился со студентами юридического факультета. Их убеждения позволили Никосу еще шире взглянуть на ситуацию. Учась на юридическом факультете, они видели несправедливость военного режима и с яростью отзывались об установленном законодательстве. Полковники обеспечили себе безраздельную власть. Сколько еще можно это терпеть? Говорили, что их поддерживают американцы. Какие шаги они предпримут?

За прошедшие месяцы Никос отрастил бороду, а непослушные кудри доходили ему до плеч. Своим неряшливым видом он постоянно навлекал на себя полицейские проверки. Каждый раз офицеры спрашивали у него имя, как-то даже забрали в участок. Похоже, они хотели лишь запугать Никоса, и он ничего не говорил родителям. Не хотел их тревожить.

– Закон хунты – это клоунада, – сказал Никос как-то вечером матери, пока она готовила ужин.

Темис согласно кивнула, но ничего не ответила.

– Мама, мы блуждаем во сне. Уже больше пяти лет прошло.

Темис не прервала своих дел, изображая безразличие, но Никос не унимался.

– Мои братья и сестра не запомнят другой жизни. И даже я уже не знаю, как все было раньше.

В тот день Никос вновь столкнулся с властями – его остановили по дороге домой с учебы. Двое полицейских вывернули наизнанку его кожаную сумку, вытряхнув содержимое на тротуар, и хорошенько пнули, когда он нагнулся за бумагами. Никоса не задержали, но прежде, чем он поднялся с земли, полицейские прокричали: «Подстриги волосы!»

Темис рассеянно включила радио. Ей нравилось слушать музыку во время готовки. Она надеялась, что это смягчит гнев Никоса или немного отвлечет его.

Сквозь помехи они вдруг услышали знакомый голос. Это полковник Пападопулос отдавал распоряжения и предупреждения – какие, не важно, Темис не хотела слушать. Она немедленно покрутила колесико в поисках музыки, но было слишком поздно. Суровый приказной тон разъярил сына.

– Mitéra! Мать! Что ты делаешь, слушая этих людей? Зачем? Зачем ты это делаешь? Разве недостаточно, что они разрушили наши жизни? Они забрали нашу свободу думать, говорить, дышать!

Темис недооценила вспыльчивости сына. Его разозлило очевидное равнодушие матери к творившейся несправедливости. Внезапно Никос подлетел к ней и вырвал шнур радио из розетки:

– Почему ты такая равнодушная? Почему не видишь того, что творится с нашей страной? Нами правят фашисты и американцы! А тебя это как будто не волнует! Никого из вас! Мне стыдно за свою семью!

Никос затрясся от злости, но Темис так сильно дрожала, что ей пришлось сесть. Она буквально чувствовала исходящий от сына пыл.

Йоргос зашел в квартиру как раз вовремя, чтобы услышать последние фразы сына.

Темис изо всех сил старалась не расплакаться. Она знала, что Никос понятия не имел, насколько несправедливы его обвинения, но в то же время она не хотела, чтобы Йоргос был слишком строг к сыну.

Она отчаянно желала, чтобы сын узнал, как упорно она сражалась, кулаками, потом, кровью, каждой клеткой своего тела. И даже убивала. Темис рискнула всем, чтобы бороться с фашизмом, о котором он говорил.

Йоргос знал, как сильно переживает жена, и подошел утешить ее. Никос тут же отпрянул, будто опасаясь отцовского гнева. Он знал, как тот всегда защищал мать.

– Прошу, Йоргос, молчи, – тихо попросила Темис.

Они договорились: детям не нужно бремя ее прошлого. Молчание защищало их семью. Заговори Темис, чтобы защитить себя, тогда и многое другое всплывет наружу.

Все трое переглянулись.

– Прости меня, мана. – Никос дотянулся до руки матери. – Мне правда жаль. Я был не прав.

Его сожаление было искренним, а короткого извинения оказалось достаточно. Напряжение спало, Никос вышел из квартиры, и Темис с Йоргосом остались наедине.

Тогда только она расплакалась.

– Как он п-п-посмел так разговаривать с тобой? – сказал Йоргос. – С-с-сын с матерью? Если бы ты меня н-н-не сдержала… я-я…

Этот мягкий мужчина редко когда злился, но в моменты ярости ему было сложно держать себя в руках. Он сильнее заикался, еле выговаривал слова. Йоргоса рассердило то, что Никос не проявлял уважения к матери.

– Йоргос, но он видит все именно так, – тихо сказала Темис, защищая сына. – Создается впечатление, что мы одобряем режим. Мы никогда не выступаем против.