Читаем Лидина гарь полностью

— Тимоха, чего ты место для караула выбрал плохое? — заворчал Петька.

— Чем же оно тебе плохое?

— Ну, с угла, с краю, а потом, ветер в лицо, дым в лицо, и медведь за спиной, задницу кусает.

— Эко, соображать надо! Зачем медведю твоя тощая задница? Ну какой ему прок! А вот если он пойдет на табун, то с того дальнего конца. И у лошадок разгон будет — вторая поляна, просторно пойдут они и мимо нас. Мы их пропускаем, — быстро размахивая руками, Тимоха бегал вокруг костра, — лошадки шмыг, а вот зверю мы — дуло в пасть. Как придумано?! И тактически — умно, и стратегически — дальновидно, — тришкин ему кафтан.

— Кому? — засмеялся Петька.

— Что кому? — не понял Тимоха.

— Кафтан-то кому, спрашиваю?

— Зверю кафтан…

И все рассмеялись.

— Ой, Петька, все поддевочками промышляешь, гляди… — и сердито погрозил ему пальцем.

— Да ведь ты как заладил «тришкин кафтан», так он у тебя через слово.

— Верно, Петька, верно, сорный у меня язык, как погремушка, все собирает — и пыль, и грязь, и золотник, и оловянник. Вот вас с малых лет учат языку культурному, чистому, по книжкам-грамматикам, а все же слово «задница» и у тебя в ходу. А потом рассуди так: учение — оно полезно, а добродетель приятна сердцу нашему. Учись, но о сердце не забывай… Добродетель всякого человека красит…

Тимоха замолчал, о чем-то своем задумался, а потом вдруг будто ни с того ни с сего и спрашивает:

— А школу кто рубил?! Ну-ка, небось и знать не знаете, кто вам такую высокую добродетель оказал…

— Кто? Советская власть. Чего ты нас проверяешь? — недовольно проворчал Ленька.

— Власть, она обо всех заботится, а кто конкретно?

— Говорят, коммунары рубили, — произнес я неуверенно.

— Верно, Юрья, коммунары, а стало быть, и я…

— Да ты же не плотник, откуда тебе? — возразил Петька.

— А вот не плотник, да рубил. — Тимоха присел на попону между мной и Петькой. — Это все затея была Селивёрста. Ох, горяч был мужик, теперь уж подзавял, а тогда… — он бойко выбросил руку вперед. — Мысль стремглав летит, а за ней — дело человечье поспевает. Вот как Селивёрст поворачивался… А коммуну мы с ним вместе придумали и начинали.

— Что же со школой-то было? — спросил я.

— Будто бы вам учителя и не говорили, как эта школа построена?! — Тимоха с недоумением посмотрел на нас.

— Не говорили. Не знаю, как вот у ребят в старших классах, а нам — нет, — сказал я.

— И нам — нет, — подтвердили Петька и Ленька.

— Чему же они вас тогда учат?! Вот дозволили бы мне, — Тимоха даже встал, — я начинал бы самый первый урок в первом классе с рассказа, как появилась эта школа. Эдакие они недоумки, ваши учителя. Короткая еще память у людей на добро, ой, какая короткая. А ведь когда память живет долго, она как солнце на небе — от нее на душе теплее…

— Тимоха, рассказывай по порядку, — приглашая его сесть, я потянул за полу фуфайки, — а то любишь все к небу обращаться. Темно, неба не видно, садись.

— Ну, темно так темно, — и послушно сел, — только давайте сюда мешок с картошкой.

— Куда картошку, и углей еще нет, — закричали мы разом на Тимоху, — будут одни огарыши, и в рот не возьмешь.

— Чего вы на меня напустились, тришкин вам кафтан? Мешок будет рядом со мной, как нагорят угли, потихоньку буду накладывать, так-то, милые ребятушки.

— Тащи, Петька, — предложил я. — Он ведь не успокоится.

— Верно-верно, Юрья, понимаешь натуру человеческую, беспокойная она у меня, дери ее горой, все занятья ищет, — и, не ожидая, пока встанет Петька, он сам нырнул к дрогам.

— Юрья, гляди, кто идет, — крикнул Тимоха из темноты.

Я обернулся, а за спиной стояла Верба.

— Нагулялась, наша голубушка, — теплым, мягким голосом заговорил Тимоха, возвращаясь с мешком картошки. — Юрья, клади Вербочку на попону возле себя, пусть побудет с нами, погреется у огня.

Я взял на дрогах еще одну попону и кинул чуть подальше от костра. Но Верба, мотнув головой, прыгнула игриво в темноту и скрылась.

— Оставь ее, — сказал Ленька, — захочет — сама придет… Тимоха, хватит бегать, а то все побасенки твои проспим.

— Про школу — это, брат Ленька, не побасенка, это сущая правда, — вздохнул глубоко Тимоха, — и история возвышенная, чувственная, какая только у русских людей и бывает, едёна нать… Да, чувственная…

А сам все так же суетливо высыпал картошку на землю возле попоны, поближе к костру, и стал бережно оглаживать рукой каждую картошину.

— Подсохнет малость, песок с нее осыплется, тогда испечем и есть будем прямо с кожурой. А со школой-то вот, ребятушки, как дело происходило.

Он сел на попону, подвернул ноги под себя крест-накрест, а шапку-ушанку снял и откинул за спину.

— Было это двадцать один год назад, эх, матерь божья, как время-то летит, совсем не в примету. Давно было, в январе, когда Ленин умер.

Телефонов, радивов, телеграфов тогда у нас еще ни в деревне, ни в уезде не было. Задвённая сторона наша, как есть задвённая, да-а-а. И вести-то из Архангельска к нам везли лошадьми по тракту.