Читаем Лидина гарь полностью

Это не то, что теперь — немчура лапки кверху, а мы уж в Лышегорье через час оповещены и за Победу нашу стаканчики светленькой поднимаем. Вот жизнь-матица куда идет, куда катится, слов-то и не видно, как они летят, а ведь слышим — до каких ухищрений человеческих дожили. А до чего еще доживем, аж душа, ребятушки, болит…

— Тимоха, ты не отвлекайся, больно много комментируешь, пока всю губернию не опишешь, до дела не дойдешь, — попрекнул его Петька.

— Верно, Петро, грешен, а все ж интересно, что там голова человеческая еще замышляет… Не знаю, как вам, а мне больно интересно, дери его горой.. Вот жаль только, без меня все откроется…

Сам все нервно руками перебирал: то огонь в костре подшевеливал длинной клюкой, то картошку гонял по попоне, то бороду свою реденькую выщипывал.

— И весть-то о смерти Ленина из уст в уста долго перекатывалась, прежде чем до нас докатилась. Ямщик-то прямо к отцу твоему, Ленька, и подкатил под крыльцо. Семен тогда в сельсовете председательствовал…

Вечером это было и поздненько, уж лунища светло-желтая вовсю катила. А морозы в те дни стояли крещенские, по избам только стукаток да громыхание шло, углы трещали, как смоляные дрова в печке. Лихомань стояла, тришкин ей кафтан…

А мы с Егором вечером у Селивёрста сидели, чай пили. Иринья Васильевна, покоенка, добрая душа, подливала нам горяченького, булькающего. Селивёрст такой чаек-то любит, все ему прямо с огня. Тихо, мирно, в лад говорим о делах коммуны нашей… Тут-то и влетает Семен Никитич. «Мужики, Ленин-то умер…» — «Болеет он, — отвечает ему спокойно Селивёрст, — с чего ты, Никитыч, взял?» — «Читай, сообщение ВЦИКа…» И Семен подает газету.

Почитали да и обмерли… Вот как, ребятушки, беда-то к нам нежданно-негаданно подкатила.

«Валяй, мужики, в три конца деревни — собирай народ», — сказал Селивёрст. «Куда собирать? На улицу?!» — забеспокоился Егорушка. «Может, у кого-нибудь из коммунаров в доме соберемся?» — предложил я. «Нет, Тимоха, — отвечает мне Селивёрст, — надо собрать всех, не только коммунаров, всех, кто пожелает почтить нашего дорогого Ленина. Давай в церкви, она топлена, и народу хоть вся деревня влезет», — неожиданно предложил Селивёрст. «Да нас вздуют за такую затею», — уперся Семен. «Мы же не отпевать собираемся, а память почтить. Верно, Селивёрст, мыслишь, давай в церкви..» — поддержал его Егорушка. «Тимоха, ты лети к отцу Василию и ключ у него возьми, отпирай церковь и жди нас». — «Ладно, говорю, будет сделано, как просишь». — «А ты, Иринья, к Филиппу Артамонову, пусть на колокольню лезет», — сказал Селивёрст жене.

Вышли на крыльцо. Они вдруг, не сговариваясь, шапки долой и по такому-то морозу пошли в обход с обнаженными головами, с трех концов народ созывать. Люди до сих пор вспоминают да удивляются: морозище-то был — в собачьих мехах тело стыло, а они не обморозили ни лица, ни ушей. Может, оттого, что сами были белее снега январского. Чудно́, что с человеком во всеобщем горе бывает, какой в нем дух подымается, какая сила!.. Да-а-а…

Я поглядел им вслед да по тропинке напрямик за Домашний ручей отправился к отцу Василию, попу лышегорскому… Жил он тогда не напротив дома Селивёрста, а в новом доме — возле церкви. Оказалось, он уж почивает… Я попадье: «К нему надо, самому».

Он, видно, услышал наш разговор и выходит — грузный, сердце у него больное было, но, говорят, жив до сих пор, где-то в Архангельске, в Соломбале, что ли, приход имеет. Смотрит так тускло на меня и молчит. Я ему объясняю: так, мол, и так, просьба властей сельских (все трое — и Егорушка, и Селивёрст, и Семен — члены сельсовета были) — церковь надобно открыть, митинг траурный провести.

«Это ж по какому случаю?» — спрашивает. Я ему тогда толкую, мол де, Ленин умер…