Читаем Лидина гарь полностью

Он разом как-то обмяк, — еще больше отяжелел. Благонамеренный был человек, перекрестился и тихо проговорил: «Сохрани, господи, Россию-матушку…» — «Брось ты, отец Василий, власть удержим, не бойся…» — «Надо бы, надо бы, да вот как, знаете ли?» — «Знаем», — уверенно отвечаю я. «Но ключей у меня нет, лети к дьякону. Пусть откроет. Лети, а я следом в церковь приду…» Вот какая оказалась незадача — к дьякону — это на другой конец села надо бежать. У меня времени в обрез. Куда денешься, поспешаю… Дьякон-то у нас был заносчивый, человек неважный… Застал я его дома, объясняю: мол, так и так, Шванёв, отец Василий наказал церковь срочно открыть… А он так зло на меня рычит: «Куда спешка, службы-то нет, аль коммунария решила молиться о спасении душ своих?» — «Это ты не дождешься». А он смеется мне в лицо, нечестивец. «У нас Ленин умер, горе у нас, понимаешь ты?» Он так и оторопел. «Ленин, говоришь? Вот день-то долгожданный, за мольбы наши пожалованный. Да уж без него-то у вас кишка тонка будет, как есть тонка. Он вам силу немалую дал… За спиной вы у него скрывались, тешились. Такого то у вас больше нету и не будет, голодранцы». А сам от радости чуть ли не приплясывает. Я ему говорю: «Постыдись веселиться, ты ж лицо духовное, призванное горю людскому сочувствовать. И ключи давай, там, мол де, на морозе ждут». А он все свое плетет… «Конечно, Ленин ваш православный был, крещеный и в церкви венчался, знамо дело, проститься надо. Только ведь он главный враг воли божественной. Зачем же с ним в церкви прощаться, а?! Об этом отец Василий подумал? Нет, ключей я вам не дам, как хотите. Осквернять церковь господа бога нашего — не позволю. Ишь, собаки, чего придумали, где тепло и приют нашли, церковь им открывай…» Весь так в злобе и зашелся.

Уж не знаю, чем бы дело кончилось, если бы не жена Шванёва, хорошая была женщина, добрая, покладистая. Вот она-то и сунула мне в руку ключи… «Торопись, говорит, Тимоха». И я был таков, с крыльца прямо без ступенек в снег скакнул, обратно спешу. И только под горку, на пруд спустился, кто-то сзади — крепко так — хвать меня за ворот. Гляжу, Шванёв, дери его горой, лешака проклятого. «Не успел! — кричит он мне. — Не добежал, красный оборвыш». И лезет, ключи отнять. А на льду скользко. Я — кувырк, он — на меня. И пошли мы елозить друг на друге… Он был поухватистей, рукастый, лешак эдакий… Вижу, дело принимает серьезный оборот. Хитрить, думаю, надо, иначе не донесу ключи… Силенок у меня против него маловато…

— Что же они тебя на самое трудное дело послали? — не выдержал Петька. — Вот чудаки… Других, что ли, не было?!

— Никакие не чудаки, доверяли, знали, что Тимоха в лепешку разобьется, а дело сделает. Ты брось, Петька, хулить меня, — горячился Тимоха. — Брось, лучше послушай, как дальше было…

— Кто-нибудь на помощь подоспел, ясно, как было, — упирался Петька.

— Нет, я сам увернулся да и вмазал дьякону в пах со всей силой, что была в моем бедном теле, он так и обмер, а я наутек, в гору. Тут-то и пришла моя беда: хочу бежать, а дыхания нету, хоть ползи, тришкин кафтан, задыхаюсь — и все, ног передвинуть не могу. А он, леший, быстро оправился — и опять за мной… Хоть плачь, вот какая история…

— Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — улыбнулся Ленька. — Так же и у тебя, Тимоха.

— Нет, дело уж вовсю поспешало. Филипп Артамонов — тоже из наших коммунаров — ухитрился тем временем на колокольню влезть. А звонил он умеючи, ой как звонил, что тебе веселый, праздничный звон, что тебе печальный, и все как голосом живым. Он-то и вернул мне силы… Колокол языковый как запел отходную, и полетела она по морозу гулко, вязко, у меня аж мурашки по спине пошли… И Шванёв уж в затылок дышит. Ну, думаю, крепись, Тимоха… Рванул я из последних сил, да на одном дыхании и влетел в гору… Не дотянулся… до меня дьякон, не успел.

А на крыльце отец Василий, блаженный человек, поджидает. Я ему ключ сунул в руку. Мол, открывай, батюшка, а я дых переведу. Отец Василий только дверь отворил, дьякон подлетает. «Батюшка, не впускай в святой храм антихристов, господом богом молю», — кричит он истошно. А отец Василий будто и не слышит, идет в сени и вторые двери открывает. Народ-то уж подсобрался и — следом за отцом Василием в церковь… А Филипп на колокольне вовсю жалобится да стонет. Шванёв видит — назад не повернуть, подчиниться бы надо… Тогда он опять отцу Василию: «Гляди, батюшка, гляди, предупредить хочу тебя. Об осквернении храма напишу архиепископу…» — «Народная беда, Шванёв. А мы — слуги божьи, в беде первые помощники. Так и напиши», — спокойно отвечает ему отец Василий. «Но я предупредил тебя, батюшка…» — «Предупредил, чего тут скажешь, как есть предупредил…»

Отец Василий зажег свечи по всей окружности, и с понятием, не освятил алтарь и иконы, те, что были по стенкам. Собрание все ж, мирское… Потом позвал меня за алтарь, предложил вынести возвышеньице в две ступеньки, чтобы было откуда речи говорить… И все делал благорасположенно, сердечно.