Читаем Лидина гарь полностью

А народу битком уж набилось — и мужики, и бабы, и подростки. А коммунары, те все до единого, и семьями. Свои, словом, собрались, оно и ясно. Зачем родне Михея-лавочника или Тихона Бозуря — кулака лышегорского — такие поминки…

Наконец, обойдя село, входят разом Семен, Егорушка и Селивёрст. Люди их к возвышеньицу пропускают… Тихо, слышно, как свечи трещат…

«Селивёрст Павлович, — в этой тишине-то раздается елейный голос Шванёва, — поскольку в месте божьем собрались, так и начнем, православные, с молитвы по усопшему… Все же Ульянов человеком верующим был… Грех не помолиться по осударю вашему, теперь навек усопшему…»

— Ну и гнида — этот ваш Шванёв, — не выдержал Ленька, — да я бы тут же его и пристукнул за одно слово «осударь», а он еще солью на раны — «навек усопшему…»

— Эдак ты лихо, тришкин твой кафтан, «пристукнул». Не те это были люди, чтоб кулаки в ход пускать. Селивёрст и бровью не повел, будто и не слышал, поднялся на возвышеньице, огляделся вокруг. А у самого ресницы блестят на свету и слеза дрожит… Но перемолчал он, сдержался… Вот во всякий раз, когда Селивёрст говорит, в горе ли, в радости ли, душа моя птицей взлетает, до того он ясно, ладно говорит, все про всех знает по своей божьей должности и мудростью своей наши умы освещает…

А Шванёв-то опять настырничает, пользуясь затянувшимся молчанием: «Ну так почнем, православные, молитву заупокойную».

Селивёрст уж, видно, к тому времени справился со слезами, голос его зазвучал звонко и торжественно:

«Товарищи, помянем минутой молчания усопшего, нашего дорогого Ильича».

Тихо стало, слышно, как мороз в углах трещит… А на глазах у всех слезы… Долгая была минута, казалось, конца ей не будет.

«Товарищи! — заговорил снова Селивёрст. — Ленин был действительно верующий, великий верующий! Только верил он не в загробное благоденствие, как церковь учит, он верил в лучшее будущее простых людей на земле. Ильич был первым среди всех живущих во все времена, кто стал для людей дороже солнца — вечного источника нашей жизни земной, тепла и радости человеческой. И если попы строили церкви, веками затемняя сознание народа, то мы в память о нашем усопшем вожде построим в Лышегорье коммуну, в которой все будут равны, а для детей наших построим школу, чтобы сознание их опиралось на знания, как могучая ель опирается на сильные корни. Мы сделаем все, чтобы сердца детей наших были полны глубокой веры в правоту жизни великого сына Земли — Владимира Ильича Ленина. Клянемся в этом ему, люди!»

«Клянемся!» — ответили все разом, и эхо глухо откликнулось в дальнем углу за алтарем.

Тимоха неожиданно умолк. Встал на коленки перед костром и разгреб угли, выбирая те, что были помельче и жару меньше держали, и положил ближе к краю кострища несколько картошин, видно, для пробы.

— Юрья, гляди, Вербочка-то опять нагулялась, за спиной у тебя стоит и нас слушает. Нет ей жизни без тебя, Юрья, нет. — Тимоха качал головой, дивясь такой привязанности. — Вот ведь как все устроено у живого — доброе сердце к доброму тянется, а злое — к злому, и никак ты эту цепь не разорвешь.

— Тимоха, ну расскажи хоть одно что-нибудь до конца, — затеребил его Петька за штанину. — Садись, для картошки жару больно много. Обожди.

Я позвал Вербу к себе и уложил на край попоны, прикрыв ей спину от огня. Она тут же закрыла глаза и задремала, вздрагивая легонько во сне.

— Уморилась, — ласково погладил ее Тимоха, — все ей тут внепривычку. Темнота, лес, огонь, шорохи, шумы всякие. Пусть поспит, сон в лесу, Юрья, одна легота, как вода родниковая: сколько ни пей — не напьешься.

— Тимоха, что дальше-то было, — нетерпеливо повторил Петька.

— А дальше то и было, — он опять сел, подсунув ноги под себя, — что я вам скажу. Шванёв пробился от алтаря к Селивёрсту и так гнусаво говорит ему: «Что же ты божье место оскверняешь, здесь можно только господу нашему в вере клясться… А вы что делаете, люди православные?» Сам подталкивает Селивёрста освободить возвышеньице и уж кричит: «Господу помолимся, люди добрые, и в молитве нашей помянем раба божьего…»

Тут отец твой, Ленька, дьякона легохонько за рукав да и к выходу направил. И люди, передавая Шванёва по цепочке, препроводили его к дверям. А отец Василий, как стоял в уголочке, тихо, набожно крестился, так и остался там. Благонамереннейший был человек, чего скажешь. Попят ведь многие, а с понятием глубоко человеческим и попов бывает мало.

А Селивёрст тем временем все продолжал: мол, помянем Ильича делом, работой нашей революционной, завтра же утром пойдем рубить лес для школы. И, не откладывая, деловито и сосредоточенно спрашивает, кто пойдет на рубку, кто в возчики, кто грузить — всем применение нашлось. И час сбора назначил. Добро, леса-то уж свои были. Тут же и оговорил, что весной, в день рождения Ленина, начнем всем миром сруб возводить. Люди согласно закивали, всем эта мысль на душу легла. В добром деле всегда почин дорог, так у русских людей ведется.