Читаем Лидина гарь полностью

— Вы, дамочка, ведь, чай, лошадь пришли выбирать, а не конюха, — спокойно продолжил он. — Или я ошибаюсь? И уж никакая радость, дамочка, горя нашего пока не покроет. Война — всегда горе народное… Так-то оно, дамочка, и для лошадей — тоже горе. Они надрывались, чай, как люди, чтоб беду превозмочь сообща.

— Ишь-шь как распустились… Война кончилась, гляди, мы вам резьбу подберем, — и лихо махнула над головой плеткой, которая неожиданно для нас оказалась у нее в руке. — Гляди, не круто напирай…

— Нельзя ли потише, дамочка, а то и наших дохлых лошадей распугаете. Эко орудие нашла, эх, чай, беда… Выбирайте поскорее, нам делом надо заниматься, — недовольно и ворчливо выговаривал Афанасий Степанович.

— Больно ты самостоятелен в суждениях, — и глянула на него зорко. — Опять же, думаю, не без умысла дохлых лошадей мне показываешь?!

— А других бог не припас.

— Ты не юли, как Еремей. Уж не он ли тебя научил?

— Добрый человек, дамочка, добру учит, может ли Еремей Васильевич со своим добрым сердцем плохому учить…

— Ты что выкомариваешь? — недовольно вскинула она голову.

— Уж больно вы, дамочка…

— А ну-ка, покажи ту, что в гостевые сани впрягаете…

— Она у нас единственная… Мы бережем ее для гостей высоких, чай, с вашим появлением они зачастят…

— А жеребец где? — перебила она. — Пропал, что ли? Жеребца впрягайте в гостевые сани…

— У него, дамочка, чай, свойство другое… Он ведь жеребец, и единственный, ему силушку беречь надо…

— Не ты ли меня еще учить будешь, как разумно хозяйствовать… И оставь эту манеру — дамочкой меня называть. Я тебе власть, а не баба, понял!

— Что вы, собственно, разошлись? — не удержался я, не совсем понимая, почему Афанасий Степанович так терпеливо выслушивает ее брань.

— Это еще чей? Уж не твой ли таким растет, от горшка два вершка, а злословит…

— Нет, не мой, внук Егора Кузьмича. И при нем, дамочка, вы, чай, могли бы посдержаннее.

— А что ты тут делаешь, мальчик? — неожиданно мягким, вкрадчивым голосом спросила она у меня, будто и не было раздраженного, нервного, властолюбивого тона, полного гонора и спеси.

— Помогаю…

— Хорошему мальчику, да еще внуку уважаемого всеми Егора Кузьмича, тут делать нечего…

— А дедушка Егор уважал Афанасия Степановича, они друзья были…

— Вот оно как! Далеко же тут дело зашло, разберемся, — сказала она и, обернувшись к Афанасию Степановичу, уже более решительно повелела: — Давай гостевую лошадь. Как тебя зовут-то, конюх?

— Я ведь вам говорил, дамочка, — в тон ей язвительно ответил Афанасий Степанович.

— Возможно, и говорил, не запомнила. А как лошадь зовут?

— Пальма…

— Так это кобыла? — раздражаясь, переспросила она.

— Кобыла, — повторил Афанасий Степанович и, почувствовав ее недовольство, тут же предложил: — Может, мы вам мерина подберем, но такого, чтобы в ходу покруче, побойчее был. А эта кобыла своенравная. Если вы еще с непривычки, чай, так и скинуть может, ей ничего не станет.

— Да что же я — кукла? — огрызнулась Старопова.

— Опять же по весне обрюхатится она, вам надо будет к осени лошадь менять, чай, хлопотно все это.

— Доёрничаешь, я тебя выгоню, сниму с конюхов. Показывай, и если выберу ее, никакой случки — без жеребцов проживет. Не всем рожать надо…

— Ей без этого нельзя, чай, молодая еще…

— Вижу, конюх, ты так и хочешь, чтобы я, не глядя, от нее отказалась, не крути у меня.

— Ну, Юрья, нашапковались, буде, едёна нать, пусти-ка лошадку вольной, слышишь… А то, гляди, дамочка нас укусит со злобы…

— Ты хоть слово можешь оставить без ответа, а, конюх?!

— Ну, буде-буде, буде, чай… — успокаивал ее, улыбаясь, Афанасий Степанович.

Я накинул Пальме кожаный ремень на шею и через задние ворота вывел в загон. Сбросив ремень, легонько шлепнул ей по бедру…

Она взметнула хвостом и резво понеслась вдоль изгороди, обдав пылью Афанасия Степановича и Старопову.

— Вот это кобылка! — с облегчением вздохнула она.

— Сколько бы жеребят хороших, крепких она родила, — опять осторожно заговорил Афанасий Степанович. — После войны надо бы, чай, и табун колхозный обновить.

— Табун обождет. Будет день, и пища будет. О колхозе мы думаем, мы заботимся, а не какое-то там кулачье недобитое, — говорила она несдержанно, зло и бранчливо… — Помни об этом, конюх, и слова мои помни.

— Буде, буде вам, при ребенке всякую нечисть нести. — Афанасий Степанович долго и тяжело на нее поглядел.

Она глаз не отвела, взгляд выдержала и только уж тогда, будто чуть-чуть отступив, добавила:

— Лови лошадь, конюх, поеду…

— Как вам, чай, в сани запрячь, не верхом же вы восседать будете, все-таки какая-никакая, а дама? — также с ехидцей продолжал Афанасий Степанович.

— Что я — старуха? Хватит подкалывать…

— Но дамского седла у нас нету…

— Что вы меня изводите этими разговорами, — опять набросилась она. — Седлайте!