Потому что он, несмотря на всю ее волю, ускользал от нее, падал в цинерарии, ломавшиеся одна за другой.

Мимо стрельнула кошка, и она в момент малодушия захотела тоже стать кошкой.

– Ничего, ничего, – говорили оба.

Лежа в сломанных цинерариях, он улыбался ей страшной улыбкой – не заштопанным ртом, на который она больше не обращала внимания, а глазами.

– Воздуху! Тебе нужен воздух! – крикнула она, ломая пару устоявших еще цинерарий.

Сок застывал на их колючих стеблях.

– О, боже! Любимый! – стонала она, окутывая его руками, волосами, словами.

Слова…

Сам он мог сказать только «ничего», а потом и того не смог. Губы его сжались в белую линию, глаза уплывали.

– Нет… Дорогой – милый – любимый… – Новые слова, слышанные до сих пор только в кино, застревали в ее устах.

Слишком сильные слова. Она теряла его под шум уличного движения, прерываемый выжженными паузами.

Она легла на него пытаясь, поцеловать – нет, вдохнуть в него жизнь, она слышала, что так делают.

Она видела, как индюк с индюшкой, потершись перьями друг о друга, поднимаются словно новый шумящий шелк.

Она приподнялась на колени, все еще касаясь его щек концами волос, и выдохнула:

– Ну что? О, любимый!

Она не успела спросить его имя, прежде чем убила его своей любовью, слишком глубокой и слишком грешной.

<p>Сицилийская вечерня</p>

Пульсация в челюсти сделала их комнату, и без того тесную, еще меньше. Вытянув руку, он мог бы дотронуться до любой из четырех стен, до пузатого гардероба, до кондиционера, который не охлаждал, но на такой эксперимент ему не хватало сил. Он лежал, потел, ворочался на кровати, непрочно соединенной с другой такой же, а зуб, овладевший его телом и душой, запускал свои раскаленные корни все глубже.

– О, господи. – Это он так, вроде междометия – скажешь, и легче становится. Тем более что Айви внизу, в салоне. Он посоветовал ей посидеть там после кофе. В салоне кондиционер работает, если управляющий, конечно, его включил и если там скопилось не слишком много разгоряченных тел. – Господи, господи! – Не хотел бы он, чтобы жене пришлось это переводить.

Шокированный самим собой, он включил свет, скрипнул пружинами и в одних трусах свершил долгий путь в ванную. Он вступил в скудную пору жизни, и морщинистый скальп, сквозящий в растрепанных волосах, придавал ему сходство с комическим стариком из какого-то жестокого фарса, но правая щека рдела ярким румянцем. Стоя между двумя лампами дневного света, он проглотил веганин, закашлялся и запил таблетку водой из-под крана – инфицированной скорее всего – вместо acqua minerale, рекомендованной Айви.

Благоразумие было обычно присуще им обоим, что и делало их брак столь счастливым. Каждый уважал мнение другого – впрочем, они редко расходились во мнениях. Айви, небольшая любительница спорта, могла с интересом посмотреть игру в гольф или слегка поволноваться на скачках, а он старался присутствовать на собраниях ее дискусионной группы, несмотря на свое плотное расписание. После его выхода на пенсию они могли вволю заниматься историей, которой оба увлекались, и проветривать свой французский. Путешествовали они «масштабно», как пишут в газетах, и «не по возрасту», как говорили друзья, с опаской ожидавшие известий об инфаркте или инсульте. Итальянский, правда, взялась учить одна Айви: он, как солидный австралиец, просто не мог заставить себя произносить эти звуки.

Он гордился ее достижениями и сейчас, стоя над раковиной, представлял, как трепещет ее верхняя губа, когда она произносит vorrei un caffè – solo – per favore[18]. У нее это очень хорошо получается.

Ему было шестьдесят шесть, о чем напоминал зуб и волосы на груди, а ей только пятьдесят восемь, хотя кое-кто, как ему порой казалось, подозревал, что Айви убавляет себе года. Самому ему не хотелось думать, что они в чем-то разнятся.

В коридоре послышался смех. Он вернулся в залитый светом номер, который им выделили, не иначе чтобы поиздеваться (иностранцы почему-то предубеждены против автралийцев), и встал у стеклянной двери, которую чуть раньше открыл, преодолевая пыльный норовистый ковер. Огни на набережной пульсировали синхронно с зубом. Вдохнув сицилийский аромат гниющих мидий, нечистот и пота (к сожалению, своего собственного), он зажал нос, но тут же снова дохнул отравленным воздухом – если это его уморит, тем лучше.