Читаем Какаду полностью

Он лежал с закрытыми глазами, захлестнутый болью или первыми волнами сна. Она рискнула поцеловать его в лоб. Он не отозвался, да и не нужно было.

Она обходила комнату в поисках какого-нибудь занятия, когда Чарльз спросил:

– Чем он, американец твой, занимается?

– Не знаю. Кажется, он богат.

– Вряд ли они много о себе рассказали, у американцев это не принято.

– Почему же, рассказали довольно много – вернее, он рассказал. Говорит у них он.

Чарльз с закрытыми глазами выглядел нехарактерно капризно – из-за зуба, конечно.

– Их фамилия Шеклок, Кларк и Имелда.

– А сама ты им назвалась?

– Нет.

– Могла бы подыграть душевным американцам.

– Это вышло бы неестественно.

Несмотря на закрытые глаза, она видела, что Чарльз ее одобряет, однако он и вслух выговорил:

– У нас фамилия нормальная, а вот в «Шеклоке» слышится нечто авантюрное.

– Он и правда на пирата похож, поэтому я ему не до конца доверяю. Сам увидишь, когда познакомишься.

Чарльз вспомнил о зубе и повернулся на другой бок, спиной к ней. Она хотела бы выразить свою любовь к нему, но не знала, как это сделать, не показавшись навязчивой.

Она порядком устала, и делать было совершенно нечего. Стирку она еще утром отдала cameriera[20].

– Due camicii[21], – пробормотала она, скрипнув пружинами второй желтой кровати. – Или -ie? – Усталость мешала вспомнить, а Чарльз промолчал, поскольку не учил итальянский.

Он часто оставлял без ответа ее вопросы, но она не возмущалась, видя в этом скорее доверие, чем апатию, и разве такой, как у них брак, не предполагает, что на многие свои вопросы ты ответа вообще не ждешь? Чем лучше друг друга знаешь, тем больше их, безответных, накапливается. Так они и будут копиться до самого конца, полагала она.

Когда она уже собралась выключить свет, Чарльз снова к ней повернулся. Смотрел он не на нее, но это побудило ее сказать то, что она откладывала на утро.

– У Шеклоков есть машина. Они приглашают нас съездить завтра в Агридженто. Я сказала, что мы подумаем – не знала, что ты разболелся всерьез.

– Не вижу, почему бы тебе без меня не поехать. – Он произнес это умиротворенно, закрыв глаза – она подумала даже, что зуб у него прошел.

– Ну что ты, милый. – Теперь уже ей стало больно из-за того, что он мог заподозрить ее в чем-то таком.

Уснуть ей не удавалось. Простыня была вся в песке, груди зудели. Фигура у нее безупречная – стройная, как тростинка, втайне думала она, не произнося это вслух. Да и о лице она ничего плохого не слышала, только отец говорил, что она страшная. «Айви как ее имечко, сплошное ай». Сам он был красивый и вечно пьяный. Мать в кои веки настояла на своем, решив, что Айви – это «просто, но мило». Напрасно. Когда ненавидишь отца, так хочется любить мать, ее сдавленную улыбку. Всегда несчастную из-за бедности, измен, из-за того, как он выставлялся на пляже в Мэнли. Мать безусловно заслуживала сочувствия, которым дочь не успела ее одарить при жизни. Вскоре за ней ушел и отец, некогда богоравный красавец. Если ребенок не проявляет любви к родителям, виноваты в этом только они. Даже мать скупилась на чувства. После такого количества несделанного и невысказанного только естественно излить всё на Чарльза. Любить своего мужа с честными несицилийскими глазами. Никогда не иметь повода для отвращения, отчаяния, стыда. Любовь – или тихая привязанность, которая еще лучше, – растворяет всё.

«Всё драгоценное хрупко», – вздохнула мать, когда Айви разбила вазу Лалика, ее свадебный подарок – буржуазный кошмар, по мнению отца. Обри был художником. У него есть panache[22], говорила одна из дам, спавших с ним в надежде познать во плоти бравурную энергию, которой его помпезным ню явно недоставало. «Это его дочь? Вот уж не подумаешь».

Вот английская борзая – другое дело, это настоящее произведение искусства, superba donna. Он гладил свою собаку, пока ожидавший парома Чарльз всё это не отменил.

Нет ничего мучительнее песков бессонницы.

Пластиковые лилии поднимаются из песка клонятся выпрямляются понемногу. Песок вопреки общему мнению не стерилен. Его загрязняют гниющие мидии черная набивка матрасов груды водорослей разные человеческие выделения, но так приятен у-у между пальцами ног бедная моя lavata camicia da[23]ночнушка еще служит несмотря на

раздавит ли красная машина лилии самая большая акриловая уже того ты следующая если не выдернешься бледно-розовые собачьи лапы ониксовые гвозди замешаны в сицилийском заговоре красная перчатка лопнет и пуговицы отвалятся если доктор Вонгабурра Симпсон не остановит