Читаем Кафка. Пишущий ради жизни полностью

Поиск «высокого смысла» вызывал у отца неприятие. Для него религия была лишь выхолощенной привычкой, которая хорошо вязалась с ассимиляцией[60]. Все, что выходило за эти рамки, только мешало. Пожалуй, она служила напоминанием о том, что было утрачено, или даже о том, от чего отреклись. В конце 1911 года, после знакомства с одной восточноеврейской труппой, Кафка всерьез увлекся историей и религией евреев, но, когда отец обнаружил у него несколько книг соответствующей тематики, они вызвали у него «отвращение». Глубокое погружение в вопросы иудаизма ему явно претило. Отвращение было его реакцией и тогда, когда Кафка представил ему Ицхака Леви – актера восточноеврейской театральной труппы. Отец не хотел, чтобы такие люди появлялись в их доме, объяснив это тем, что они «ложатся спать с собаками, а встают с блохами».

Но Кафку очень тянуло к восточноеврейской труппе. Поначалу это было сочувствующее любопытство к людям, которых все сторонились, в том числе и ассимилировавшиеся евреи. Последние стыдились их, поскольку те были нищими оборванцами. Но, несмотря на это, они оставались гордыми, уверенными в себе людьми. Хотя их общинная жизнь не обходилась без ссор и ревности, они все равно держались друг за друга. Кафка чувствовал в них какую-то неиспорченность. У них было идеализируемое Кафкой единство «почвы, воздуха и заповеди». Они не только жили сплоченно, но и воплощали общую историю [народа], давали новую жизнь библейской традиции, фрагменты которой оживали в их праздничных и пестрых постановках.

Сначала Кафка почувствовал внутреннее отторжение перед этим миром, который показался ему колпортажем[61]. Но затем он все больше втягивается в чуждый и вместе с тем манящий мир идиша. Во время интерлюдий Кафка пел вместе со всеми; ему нравилось быть участником. «Иной раз во время песни <…> по моим щекам пробегала дрожь под взглядами этой женщины с подиума, которая, будучи еврейкой, притягивала к себе нас, как евреев, и в этом не было ни стремления, ни любопытства к христианам»[62].

Его восхищает, что эти люди совершенно не замыкаются в себе, полностью отдают себя, проживают смену настроений, смеются, плачут, бывают нежными и грубыми, заурядными и утонченными, и все это поочередно или одновременно; люди, страстно и притом «без усилий» живущие своей религией и смешивающие возвышенное с комическим. Такого Кафке еще не доводилось видеть. «Уже во время первых номеров я стал думать, что оказался в такой еврейской среде, в которой корни моего собственного еврейства не только покоятся, но и тянутся ко мне и моему неповоротливому иудаизму, а потому смогут меня просветить и повести за собой»[63]. При этом он наблюдает за собой со стороны, видя, насколько он идеализирует и насколько все это ему чуждо. Эти люди, близость к которым он только что чувствовал, внезапно «начинают отдаляться от меня, чем больше я их слушаю»[64]. Он записывает в дневнике, как проходило представление, и детально описывает постановку: ему хочется понять, что же его так трогает, однако ему это никак не удается. Глядя непредвзято и без эмоций, многое кажется ему все-таки тривиальным и слабым. Он питает чувства к одной из актрис по имени Маня Чисик. Большое впечатление на него произвела история жизни Ицхака Леви: будучи сыном глубоко верующего отца, он самостоятельно освоил актерскую профессию, голодал и просил милостыню, изучал Талмуд, работал на фабрике в Париже, в составе бродячей труппы посетил Берлин, Вену, Цюрих. Жизнь, о которой обычно можно только прочитать в книге. Кафке, слушающему историю Леви, кажется, будто сам он даже не начинал жить.

Между ними завязалась дружба. Двумя годами позднее Леви, вновь оказавшийся в бедственном положении, пишет Кафке: «Вы единственный были добры ко мне, <…> единственный, кто говорил с моей душой, единственный, кто понимал меня с полуслова. Но и Вас я потерял <…>. Прошу, не сочтите, будто я в “бреду”, я говорю с хладнокровием мертвеца»[65].

Макс Брод был убежден, что «затерянный в далекой России»[66] и влачащий убогое существование друг Георга Бендеманна был списан с Ицхака Леви и что рассказ пропитан чувством вины, которое Кафка испытывал перед Леви за то, что не сумел ему помочь.

18 февраля 1912 года, незадолго до отъезда восточноеврейской труппы, Кафка организует поэтический вечер в зале торжеств Еврейской ратуши. Он открыл мероприятие докладом об идише, называя этот язык жаргоном. Основная мысль доклада в том, что ассимилировавшиеся евреи защищаются от восточных евреев, демонстрируя, по его мнению, «страх перед жаргоном»[67], за которым кроется простое непонимание. После этого Кафка пытается показать, что люди не хотят замечать того, что жаргон они как раз таки прекрасно понимают, но при этом намеренно его избегают. Но тот, кто не хочет понимать его, не понимает и себя.