Читаем Кафка. Пишущий ради жизни полностью

Вечером, когда ты, кажется, окончательно решил остаться дома, надел халат, сидишь после ужина за освещенным столом и занялся такой работой или такой игрой, закончив которую обычно ложишься спать, когда погода на дворе стоит скверная, так что сам бог велит не выходить из дому, когда ты уже так долго просидел за столом, что своим уходом сейчас удивил бы, когда и на лестнице уже темно и парадное заперто, а ты, несмотря на все это, с внезапным недовольством встаешь, меняешь халат на пиджак, сразу оказываешься одетым для выхода, объявляешь, что должен уйти, и после краткого прощанья уходишь и вправду, вызвав у оставшихся большее или меньшее, в зависимости от поспешности, с какой ты захлопнул за собой дверь, раздражение, когда ты приходишь в себя на улице и все части твоего тела отвечают на эту уже нежданную свободу, которую ты им дал, особой подвижностью, когда чувствуешь, что одним этим решеньем ты собрал в себе всю отпущенную тебе решительность, когда с большей, чем обычно, ясностью понимаешь, что ведь у тебя больше силы, чем потребности легко совершить и вынести самую быструю перемену, и когда так шагаешь по длинным улицам – тогда ты на этот вечер полностью отрешаешься от своей семьи, она уходит в бесплотность, а сам ты, до черноты резко очерченным монолитом, вовсю подхлестывая себя, поднимаешься к истинному своему облику.

Я сижу в своей комнате – шумной штаб-квартире всего жилища. Я слышу, как хлопает каждая дверь, и сквозь их грохот можно расслышать разве что шаги того, кто бегает сквозь них, а еще мне слышно, как захлопывается дверца кухонной плиты. Отец через двери вламывается в мою комнату и пронизывает ее насквозь в волочащемся домашнем халате, из печи в соседней комнате выскребают золу, Валли из прихожей перекрикивается с отцом, слово за словом, почистили ли уже отцовскую шляпу <…>. Отец ушел, и теперь становится слышно менее сильный, более рассеянный, более безнадежный шум, создаваемый голосами двух канареек. Еще и прежде мне приходила мысль, а теперь о ней напомнили канарейки, не стоит ли мне приоткрыть дверь, проскользнуть через ее узкую щель в соседнюю комнату словно змея и так, пресмыкаясь, просить своих сестер и их служанок разрешения полежать в покое.