Читаем Кафка. Пишущий ради жизни полностью

«Отказ» варьирует и по-новому соединяет мотивы из «Описания одной борьбы» и «Свадебных приготовлений в деревне», то есть проблему языка с одной стороны, а с другой – отложенную или сорванную встречу. Некое Я встречает некую девушку, которая молча проходит мимо. И теперь это Я воображает себе, что можно было бы сказать, какой огромный мир мог бы расцвести в их разговоре, но в итоге все закончилось бы тем же: они все равно бы разошлись в разные стороны. «Да, мы оба правы и, чтобы нам неопровержимо не осознать это, пойдем лучше по домам врозь».

Эта первая книга опубликована в период жизни, когда отчетливо различимы признаки крепнущей литературной самооценки.

19 февраля 1911 года Кафка делает заметку в дневнике: «Несомненно, что с духовной точки зрения я теперь самый центр Праги». Он зачеркивает этот пассаж, но все-таки оставляет следующее за ним предложение, в котором нетрудно разглядеть самоуверенность: «Когда я, не выбирая, пишу какую-нибудь фразу, например: “Он выглянул в окно”, то она уже совершенна». В 1911 году нередки моменты эйфории от письма, а иногда даже от самого намерения писать. Чего только он не сумел бы выжать из самого себя! «По утрам и вечерам сознание моих поэтических способностей невозможно окинуть взглядом. Я ощущаю себя рыхлым вплоть до самой основы моего существа и могу выжать из себя все, что только пожелаю»[42].

28 марта 1911 года Кафка посетил доклад Рудольфа Штайнера. Перед этим он просил о разговоре, а потому сделал в дневнике несколько заметок. «Мое счастье, мои способности и всякая возможность приносить какую-то пользу с давних пор связаны с литературой. И здесь я переживал состояния (не часто), очень близкие, по моему мнению, к описанным вами, господин доктор, состояниям ясновидения, я всецело жил при этом всякой фантазией и всякую фантазию воплощал и чувствовал себя не только на пределе своих сил, но и на пределе человеческих сил вообще».

Как он говорит далее, все это дается ему с трудом: одно время быть ясновидящим, чувствуя себя на «пределе человеческих сил», а в другое – находиться в бюро. Это «две профессии»[43], которые едва ли можно совмещать. Очевидно, Штайнер не нашелся, что посоветовать человеку, ведущему двойную жизнь на «пределе человеческих сил» и на службе. Вопрос, хотел ли Кафка на самом деле получить ответ, остается открытым.

Даже во время диктовки служебных текстов в бюро, когда после долгого размышления ему приходит на ум подходящий оборот, им овладевает мысль: «Все во мне готово к писательской работе, и работа такая была бы для меня божественным исходом и истинным воскрешением». И пускай творческий процесс иногда увязает, его не покидает уверенность в том, что он писатель всем своим существом. Он сознает, что переживает действительность через язык и письмо, даже когда не пишет. Он всегда в напряженном ожидании, готовый ухватить ее словом. Лишь в горизонте писательства переживаемый им опыт раскрывается в своей истине. Не только письмо как таковое, но уже само его предвосхищение определяет его отношение к действительности и обусловливает его опыт.

Но есть у этого и пугающая сторона, потому что «непишущий писатель <…> нонсенс, накликивающий безумие»[44]. Почему? С точки зрения Кафки, писатель сталкивается с действительностью, полной «призраков», и когда он пишет, он их от себя отгоняет. Если же он не пишет, призраки набрасываются на него, доводя до «безумия». Пожалуй, это можно сказать не о всяком писателе, но про него – можно.

Кафка не может не писать. И все-таки писателем в профессиональном смысле он тоже быть не мог. В наброске письма, адресованном отцу Фелиции по случаю помолвки, Кафка называет литературу своей «единственной потребностью», «единственной профессией», но, чтобы не возникло недопонимания, добавляет, что «ему не хватит сил»[45] обеспечить свою жизнь литературой. Он хочет жить для литературы, а не литературой. И поэтому он вынужден работать в «Обществе страхования рабочих от несчастных случаев», даже несмотря на то, что это отнимает время, которое он мог бы уделить письму. Поэтому он так часто жалуется на «страшную двойную жизнь, исход из которой, вероятно, один – безумие»[46].

Но порой все предстает ему в совершенно ином свете. В такие моменты он признает, что возможность не тратить на письмо «все свое время» приносит ему облегчение. Быть может, именно профессиональный труд дает защиту от всепожирающей, всепоглощающей силы письма; вероятно, именно должность бережет от «безумия».