Читаем Глобальные трансформации современности полностью

Однако в годы противостояния Запада и СССР, после краха колониальной системы и, особенно, выхода Китая из сферы советского влияния в первой половине 60‑х гг., мир начал превращаться из биполярного в полицентричный. Этот процесс тем более усилился после краха СССР и низведения России (при потакании тому со стороны кремлевских «демократов» ельцинского времени) до статуса региональной североевразийской державы. Запад, прежде всего в лице США, временно оставаясь господствующей на планете силой, оказывается не способным контролировать мир в целом.

При этом, как в сущности в свое время было предсказано А. Дж. Тойнби и в 90‑х гг. минувшего века показано С. Хантингтоном, реструктуризация человечества осуществляется на цивилизационной основе. Время национальных государств в мировом масштабе проходит, хотя в отдельных регионах, где такого рода структурам не удалось закрепиться в соответствующее время (до середины XX в.), проблема национальной государственности все еще актуальна. Цивилизационный фактор оказывается ведущим, тем более, что в наше время все более очевидной становится неприемлемость западных норм и ценностей для незападных регионов планеты.

И этому утверждению не противоречит факт успешной адаптации западных технологий народами конфуцианско–буддийского Дальнего Востока (Япония, Южная Корея, Тайвань, теперь и Китай в целом). В каждом из этих случаев восприятие инноваций происходило при их адаптации к традиционным социокультурным формам, а не за счет их замены идейно–ценностными стандартами западных государств.

В этом смысле можно смело утверждать, что навязанные Западом отказавшимся от него в свое время в той или иной зависимости незападным государствам (будь–то Япония или Индия, Пакистан или Турция, Нигерия или Танзания) формы парламентаризма и многопартийности, при сохранении традиционных социальных отношений и ориентаций в обществах, не прошедших школы Ренессанса, Реформации и Просвещения, не сформировавших западного представления о гражданине–собственнике, в сущности не имеют с аналогичными западными учреждениями ничего общего. Западная форма наполняется принципиально иным (и в различных цивилизационных регионах весьма разным) содержанием, что не трудно проверить и на примерах государств СНГ.

Резкое ослабление СССР в 80‑е гг. и его последующий крах, как уже говорилось, привели к низведению роли России до положения одного из цивилизационно–государственных центров, наряду с Китаем, Индией и Японией. Дальнейшая ее судьба прямо связана с тем, победят ли на пространстве СНГ интеграционные или реинтеграционные процессы. Последнее зависит, в первую очередь, от политического будущего Украины.

Если Украина, восточнославянская страна, относящаяся к тому же к восточнохристианско–постсоветскому цивилизационному пространству, что и Россия, но в гораздо большей степени чем последняя на уровне массового менталитета причастная воздействию со стороны Запада, будет вовлечена в орбиту политики России, то последняя имеет шанс восстановить Восточнославянско–Евразийское ядро современной Восточнохристианско–Евразийской цивилизации. В противном случае это пространство ждет состояние, близкое к латиноамериканскому — в качестве конгломерата политически слабых, непосредственно зависимых от Запада государств. Это относится и к России, экономика которой становится все более зависимой от мировых цен на нефть и газ.

При показанной ранее морфологической близости судеб Латинской Америки и Восточноевропейско–Евразийского региона принципиально возможной является трансформация существовавших в каждой из них систем в систему другого типа, но не в западную систему. Так, многие латиноамериканские государства после победы Ф. Кастро на Кубе объективно подошли к рубежу коммунистических революций (в том числе и через выборы — как Чили начала 70‑х гг.), однако активное вмешательство США заблокировало этот процесс. Теперь наблюдаем обратную ситуацию: при столь же активном участии Запада постсоциалистическая система трансформируется в частнособственническую систему латиноамериканского образца, но никак не социально–рыночную систему Запада.

Никто еще теоретически не обосновал возможность трансформации социально–экономических и политических систем как латиноамериканских, так и постсоветских, восточноевропейско–евразийских государств в систему западного образца, и примеров тому мы еще не видим. Эстония, Латвия и Литва — тот пример, который лишь подтверждает правило: в своей основе они относятся к Западнохристианской цивилизации и Запад их считал и считает «своими». Поэтому перспектива трансформации постсоветско–евразийских государств с православными или, тем более, мусульманскими корнями в общество западного типа представляется как минимум проблематичной. Излишне смелым было бы утверждать, что это (как и в случае с Латинской Америкой, особенно странами ее южной оконечности с белокожим населением) невозможно в принципе, но и оснований для позитивного ответа пока нет.