Когда вечером домой вернулась Дженни, она хотела бы подойти поближе к попавшему в беду отцу и принести к его ногам свои любовь и поддержку, но трепетала при одной мысли, что он снова будет к ней холоден.

Беспокоился и сам Герхардт. Он так и не пришел в себя окончательно после стыда, который навлекла на него дочь. То обстоятельство, что ее приняли обратно в семью, что она сейчас здесь и ведет честный образ жизни, он был абсолютно готов принять и даже хотел положить на чашу весов, при этом его собственный приговор относительно того, что она заслужила своим поступком, неким образом удерживал его от личного с ней контакта во время предыдущего приезда. Теперь он пытался придумать какой-то способ мирно жить с ней под одной крышей. Ему хотелось быть к ней добрым, однако чувства его представляли собой совершенную путаницу, и он не понимал, что делать.

Дженни вошла и, переполненная могучим чувством любви и жалости, приблизилась к нему.

– Папа, – выговорила она.

Герхардт казался озадаченным и попытался произнести что-то приличествующее случаю, но безуспешно. На него словно ураганом обрушились все хитросплетения ситуации – его собственная беспомощность, сочувствие дочери к его состоянию, его ответ на ее любовь, благодарность ей за слезы, – так что он снова упал духом и беспомощно заплакал.

– Прости меня, папа, – умоляла она. – Мне так жаль. Ах, как мне жаль!

Он не пытался поднять на нее взгляда, но в водовороте чувств, вызванных встречей, решил, что может ее простить – и простил.

– Я за тебя молился, – сказал он надтреснутым голосом. – Все хорошо.

Когда он успокоился, то опять почувствовал стыд одновременно с облегчением, что смог ответить на ее единственную просьбу, пусть и кратко. Дженни, больше ничего не сказав, ушла в кухню, но с этого момента, пусть они и не сблизились как прежде, Герхардт старался полностью ее не игнорировать, а Дженни – вести себя с подобающей дочери простотой и любовью.

Пока их отношения постепенно восстанавливались, во весь рост встала проблема физического выживания. Бас в эти трудные дни стал отдавать из своего заработка больше, но не чувствовал обязанности делиться последним, так что из скромной суммы в одиннадцать долларов в неделю пришлось из последних сил выкраивать достаточно на аренду, пищу и уголь, не говоря уже о прочих расходах, которые как раз сейчас ощутимо возросли. Герхардту нужно было каждый день являться к доктору на перевязку. Джорджу требовалась новая обувь. Семейный бюджет уменьшился на пять долларов в неделю – тех, что вкладывал Герхардт. Выбор перед ними имелся лишь один: найти еще какой-то источник денег, иначе семейству придется просить в долг и снова испытать муки нужды. У Дженни в голове оформилась вполне определенная мысль.

На письмо Лестера она так и не ответила. Дата его возвращения приближалась. Написать ему? Он мог бы помочь. Разве он не пытался навязать ей деньги? После длительных размышлений она решила, что написать нужно, и в результате отправила ему кратчайшую записку. Она встретится с ним, как он просит. Только не нужно приходить к ней домой. Отправив письмо, Дженни с определенным душевным беспокойством стала ожидать назначенного дня.

<p>Глава XX</p>

Судьбоносная пятница настала, и душевное беспокойство Дженни возросло в энной степени. На нее давила необходимость, даже трагичность поступка; она была сама не своя и утром занималась своим туалетом с ощущением усталости, в последнее время ей не свойственной. В голове у нее вертелись возможные предлоги, чтобы отпроситься у миссис Брейсбридж; как она объяснит матери свое поведение, сделав то, что собирается сделать; что она рано или поздно скажет, вернее, солжет, отцу – все то множество разнообразных осложнений, которое теперь воспоследует. Но выбора нет, думала она. Ее жизнь и так разрушена. К чему сопротивляться? Если она сможет сделать счастливой свою семью, дать Весте хорошее образование, скрыть истинную природу случившегося с ней раньше, не рассказывать про Весту – если, если, – что ж, и прежде случалось, что богатые мужчины женились на бедных девушках. Лестер к ней очень добр, она ему нравится. В семь утра она пошла к миссис Брейсбридж, в одиннадцать отпросилась у нее, чтобы помочь матери, и, покинув особняк, направилась в отель.

Лестер же, которому пришлось выехать из Цинциннати на несколько дней раньше запланированного, ее письма, содержимое которого весьма бы его обрадовало, получить не успел и приехал в Кливленд, сильно обеспокоенный ее холодностью. Он шагал через широкую живописную площадь, совершенно не радуясь тому, что вернулся на место своей прошлой удачи и что Дженни пробудила в нем истинный к себе интерес. Он вспоминал наиболее заметные черты ее лица и поведения, но не как очаровательные подробности, обещающие ему немедленное удовольствие. Она не написала. Этого было достаточно, чтобы почувствовать – его маленькое приключение окончено.