Лестер вздохнул. Он видел, что спорить бессмысленно. Сейчас отец, вероятно, был готов поступить именно так, как сказал, – но поступит ли на самом деле? Исключит ли его из завещания? И что он сам может сделать, чтобы этому противостоять? Что может сказать? Может ли он оставить Дженни и оправдаться перед самим собой? Следует ли так поступить? Не пожалеет ли он? Лишит ли отец его наследства? Да нет же! Пожилой джентльмен все равно его любит – это видно. Отец обеспокоен, расстроен и не знает, что делать. Попытка принуждения разозлила Лестера. Подумать только, что его, Лестера Кейна, заставляют что-то сделать – и не просто что-то, а бросить Дженни. Он уставился в пол.

Старик Арчибальд понял, что его пуля угодила в цель.

– Что ж, – произнес наконец Лестер, – продолжать обсуждение сейчас нет смысла, это очевидно, да? Я не могу сказать, как поступлю. Мне нужно время подумать. На ходу такие решения не делаются.

Они посмотрели друг на друга. Лестер жалел о том, что так устроено общество и что его отец всем этим опечален. Кейн-старший жалел собственного сына, но намеревался дождаться того, как он поступит. Он не был уверен, что сумел перевоспитать и переубедить сына, хотя надеялся на это. Может быть, Лестер еще к нему вернется.

– До свиданья, отец, – сказал Лестер, протягивая руку. – Я, пожалуй, успею еще на поезд в два десять. Ты хотел от меня чего-нибудь еще?

– Нет.

Когда Лестер вышел, старик сел и задумался. Что за поворот карьеры? Что за конец великолепным возможностям? Что за дурацкое упорство в грехах и заблуждениях? Он покачал головой. Роберт, тот умней. Он и должен управлять бизнесом. Он холоден и консервативен. Вот бы и Лестер оказался таким. Кейн-старший думал и думал. Лишь спустя долгое время он наконец пошевелился. Отчего-то он все еще испытывал добрые чувства к своему блудному сыну.

<p>Глава XXXIX</p>

Информация об изменившихся обстоятельствах жизни Лестера в Чикаго, постепенно доходившая до семейства, по существу, не сделала противостояние более жестким, чем прежде, хотя и раздула пламя заново. Пусть сестрам и брату пришлось поверить новостям, они не считали перемены ни естественными, ни мало-мальски долговременными. Как мог он – Лестер – поселиться в одном доме на каких бы то ни было условиях с женщиной, которая ничего не знает, с малообразованным существом, до встречи с ним ведшим дурную жизнь? А он при этом в перспективе – наследник доли в полмиллиона? Силы небесные! Долго ли такое продлится, если мир еще не совсем свихнулся? Имоджен, Эми, Луиза и Роберт испытывали, и это еще мягко выражаясь, отвращение. Сама тема превратилась в табу. Если Лестер хочет с ней жить, его дело, но она никогда не омрачит их жилищ своим присутствием, уж будьте уверены. В своей семье он сделался черной овцой.

Лестер тем временем вернулся в Чикаго. Он понимал, что сильно обидел отца, но не мог сказать, насколько сильно. Ни разу прежде во время личной беседы Лестер не видел его таким взвинченным. Но даже сейчас он не представлял, чем можно помочь делу. И почувствовал, что, вероятно, было ошибкой в самом начале позволить незаконной страсти повлиять на его благоразумие, хотя с тех пор он серьезных ошибок не допускал. Разумеется, традиции диктовали совершенно иную линию поведения, но, честное слово, не мог же он в самом деле подчинять собственную жизнь традициям? Это означало бы оставить Дженни – разве он того хочет? Разговор поставил перед ним непростую проблему для обдумывания, но он не мог ничего решить. Любое из решений казалось жестоким. Лестер застыл в неподвижности. Тем временем его якобы женатая жизнь в Чикаго продолжала естественным путем развиваться, и не без сложностей, которые в известном смысле соответствовали тому, что произошло между ним и его семейством. Пусть даже в Дженни, Весте и Герхардте он нашел три стихии, каждая из которых доставляла ему определенную радость: Дженни мила и услужлива, Веста – веселая игрушка и очаровательное произведение искусства, Герхардт – персонаж, чьи причуды неизменно вызывали улыбку; однако имелись также и внешние обстоятельства, уже не столь приятные.