Читаем Двадцать шестой полностью

После этого разговора вид у Раисы Григорьевны сделался мрачный, но вместе с тем какой-то ехидный, злорадный, и когда она объясняла разделительный мягкий знак, голова ее подергивалась сильнее, чем обычно, будто она кивала какой-то мысли, соглашалась с чем-то.

Потом была музыка. Пели про березу, про куст ракиты и навеки любимый край. А на третьем уроке Раиса Григорьевна встала торжественно у доски, и голова ее затряслась еще сильнее, словно на пружине.

– Дети, скажите мне, о чем вы пели только что на уроке музыки?

Известная подлиза Бурова сразу же принялась со стоном тянуть руку.

– Да, Леночка.

– О родине! – выкрикнула Бурова.

– О родном крае! – поддакнул Абрикосов.

– Правильно, – кивнула Раиса Григорьевна. – И чему учит нас эта песня?

– Любить родину! – прокричала раскрасневшаяся Бурова, даже уже не вставая.

– Верно.

Раиса Григорьевна выдержала многозначительную паузу.

– Но, к сожалению, в нашем классе родину любят не все.

Класс ахнул, зашелестел.

– Сегодня утром мне стало известно, что ваша одноклассница Авербах, – Раиса Григорьевна кивнула головой в Асину сторону. – Ты встань, Авербах, давай-давай, встань, когда к тебе обращаются.

Асино лицо налилось краской под цвет октябрятского значка. Она, как обычно, сидела подогнув под себя ногу, чтобы быть чуть повыше, и теперь долго не могла подняться с места и чуть не завалилась на сидящую рядом Наташу. Но потом совладала с собой и все-таки встала.

– Так вот, Авербах, – отчеканила Раиса Григорьевна, – вместе со своей семьей покидает нашу с вами страну. Они нашли себе другую родину.

По классу прокатилась волна вздохов. Бурова обхватила лицо руками.

– Не может быть! – выкрикнула Наташа.

Раиса Григорьевна взглянула на нее торжествующе.

– А вот представь себе, Черных, что может.

Наташа замотала головой. Потом медленно повернулась к Асе.

Ася стояла, съежившись, красная до корней волос, изо всех сил стараясь не заплакать.

– Ась, это правда? – в ужасе прошептала Наташа.

Ася молча присела, скорее осыпалась на стул, втянула голову в плечи, по самый белый кружевной воротничок, и, закрыв лицо руками, разревелась.

И вот теперь в маленькой комнате лежали, разинув пасть, чемоданы, и тетя Тома с Асиным дедушкой, сбежавшие с застолья, ходили туда-сюда между ними, перекладывали, запихивали, взвешивали. Ася с Наташей, вызванные сюда, поскольку они все равно не ели суп, были посажены на чемоданы, чтобы помочь взрослым утрамбовать и закрыть их. Два чемодана было полностью отведено под книги, а в остальных чего только не лежало – одежда и обувь, махровые полотенца, елочные игрушки, завернутые, словно мумии, в несколько слоев газеты, пододеяльники, сковородки, набор инструментов «Радуга» дяди Кости. Только зачем они ему там?

– Вот она, вся моя жизнь, в восьми чемоданах, – вздыхала тетя Тома.

Наташа смотрела на всю эту кутерьму и не понимала, о чем тут вздыхать. В ее представлении у Аси и у ее мамы прекрасная жизнь, и зачем вообще было куда-то уезжать. Они жили в отдельной двухкомнатной квартире – со своим собственным туалетом, к которому не нужно было выстраиваться в очередь, как к мавзолею, а потом вставать на цыпочки, чтобы снять с гвоздя свой личный стульчак, и Асиной маме, пришедшей вечером после работы, и так уставшей, не нужно было еще драить места общественного пользования, потому что Геннадий Петрович, алкоголик, который жил в дальней комнате, имел обыкновение писать мимо унитаза и харкать на потрескавшийся кафельный пол.

И сколько красивых вещей было у Аси дома: комод с гжельской посудой, шкаф из красного дерева, натертый до блеска, так что в нем можно было увидеть свое отражение, ваза с оранжевыми зимними цветами-фонариками, да даже в этих потемневших ложках было что-то особенное. И конечно же, лоджия.

Наташины мысли прервала тетя Тома:

– Асенька, встань, будь другом. Придется что-то выложить.

Ася покорно встала с большого клетчатого чемодана и пересела к Наташе, а тетя Тома принялась в очередной раз перебирать вещи, пока наконец не вынула с самого дна проектор для диафильмов, обмотанный проводом. Сокровище невообразимое.

Мама давно обещала Наташе купить такой проектор с зарплаты, но всегда находилось что-то нужнее: сапоги, пальто, проездной, к концу месяца денег не оставалось совсем, и матери приходилось занимать то тут, то там по пятерке или трешке.

– Видишь, пап, я же говорила, что не влезает. – Тетя Тома покачала головой.

– Наташенька, может, ты возьмешь? – отозвался Асин дедушка с другого конца комнаты. Он стоял у выхода в лоджию и посматривал на Марка, который уже просыпался и начал вертеться и попискивать. А потом повернулся к дочери:

– Том, но ложки ты все равно положи.

Наташа медленно брела домой через пруд, чавкая сапогами по жидкой грязи и прижимая к груди проектор в картонной коробке, пытаясь прикрыть ее от моросящего дождя. Это было самое противное время года: уже по-зимнему холодно, но осень еще держалась, снег не выпал, и вокруг только и было что слякоть, серость и голь. А там, куда едет Ася, наверное, всегда тепло.