Читаем Двадцать шестой полностью

– Катюша, дорогая! У нас тут такое стряслось! Три дня этого алкоголика где-то носило, а потом нате, объявился… Почему у всех соседи, а нам так не повезло.

Наташа вздохнула. Она машинально крутила пленку, не читая текст. Робинзон уже построил плот и возил с корабля на остров уцелевшие припасы. Да-да, ей тоже было знакомо это ощущение, что не повезло – всему миру не повезло с ней, Наташей.

С самого раннего детства ее не покидало чувство собственной неправильности. Она была со всех сторон не такая, не такая, как надо: слишком длинная, слишком сутулая, слишком неряшливая, левша.

Из-за ее роста на детсадовских утренниках ей вечно не могли подобрать ни роль, ни костюм – где вы видели такого зайчика, тут скорей жираф или лама, говорила воспитательница, но животные эти в советском лесу, как известно, не водились, и Наташе доставалась роль Емелиной печи. На нее надевали огромную картонную конструкцию, и по щучьему веленью она двигала эту печь по сцене, так что публика в зале видела ее только в самом конце спектакля, когда все дети выходили на поклон.

Наташа постоянно вырастала – из пальто, из платьев, из школьной формы, из обуви, – и склонившись перед началом учебного года над очередной парой туфель, которые Наташе стали малы всего-то за пару месяцев, мама охала, что опять ей придется толкаться в очередях и занимать деньги. «Или, может, спросим у Надежды Яковлевны, вдруг снова перепадет что-то от Светы?» – говорила она с надеждой в голосе. От Светы, соседкиной младшей внучки, правда, если что и перепадало, то было оно ношеное-переношенное – самой Светой, а до этого ее старшей сестрой.

Мама растила Наташу одна, без чьей-либо помощи, на скромную зарплату участкового врача. Бабушка умерла, когда Наташа была маленькая. Денег не хватало, и мама часто брала полторы ставки. Она приходила поздно, после восьми, ужинала, потом мыла в квартире места общественного пользования: полы в коридоре и кухне, туалет и ванную, дежурила она три недели через одну – за себя, за Наташу и за Геннадия Петровича, у Надежды Яковлевны выходила только неделя, – и садилась отписывать карты – до полуночи. Мама любила повторять, что даже во сне ей снится, как она хочет спать.

Когда Наташа только пошла в детский сад, мама забирала ее вечером и таскала с собой по вызовам, потому что не успевала оббежать весь участок за день – зимой возила на санках, осенью топали пешком. Наташу мама обычно оставляла в подъезде или на улице, но однажды, когда было совсем холодно, взяла с собой в квартиру, и Наташа заболела скарлатиной. После этого мама отдала ее на пятидневку.

Что Наташа левша, мама заметила рано. Кольца на пирамидку девочка надевала левой рукой, левой рукой копала совочком в песочнице, и ложку, и карандаш, и кисточку – тоже держала левой. Пока в один прекрасный день в детский сад не пришла какая-то комиссия и не устроила разнос: как она у вас такая в школу пойдет? После этого воспитательница стала забинтовывать Наташе пальцы левой руки, и попробуй теперь взять в эту руку ложку или карандаш.

Наташа терпела – а что еще ей оставалось делать? – но только теперь суп в ложке разливался по пути в рот, рисунки выходили корявыми, а аппликации ей не давали делать после того, как она порезалась ножницами и залила кровью башню Кремля, которую вырезала из бархатной бумаги. И даже на ритмике, когда мальчики припадали на одно колено, а девочки должны были обойти их несколько раз по кругу, музручка долго боролась с Наташей, чтобы та протягивала кавалеру правую, а не левую руку, двигалась по часовой стрелке и юбочку отводила слева, а не справа, чтобы не портить симметрию.

В одном только Наташа не уступила всем этим мерзким детсадовским теткам в белых халатах: сопливых мальчишек, дразнивших ее кто за высокий рост, а кто просто так, без повода, она била исключительно левой рукой – метко, точно, по лицу, так что мгновенно поднимался вой, и больше ее, как правило, не задирали.

Дома замученной мамы, получавшей ребенка только на выходные, хватало только на то, что молча перекладывать из Наташиной левой руки в правую – ложку, ручку, зубную щетку. Зато Надежда Яковлевна не упускала возможности повоспитывать соседскую девочку: ну кто так держит, ну на кого ты похожа, ты хоть мать пожалей – думаешь, легко ей одной тебя растить?

В первый день школы, когда все с замиранием сердца склонились над прописью и Раиса Григорьевна скомандовала «берем ручку в правую руку», наивная Наташа решила попытать счастья и вывела первые несколько строчек левой, думая, что, может, учительница не заметит, все-таки они с Асей сидели на последней парте. Однако деревянная учительская линейка, приземлившаяся у нее на пальцах, мгновенно развеяла все Наташины надежды.