Читаем Двадцать шестой полностью

Наташа кивнула, еще глубже вобрав голову в плечи, как Ася в тот день, когда Раиса Григорьевна объявила об отъезде всему классу.

Надежда Яковлевна шмыгнула носом, и Наташа на секунду подумала, что та плачет по уезжающей Асе или по ней, осиротевшей Наташе, но у Надежды Яковлевны, конечно, просто слезились от лука глаза. Она вытерла их фартуком и снова взялась за мясорубку.

– И неудивительно! От них всегда такого можно было ожидать. Как тяжело стало, они сразу ноги в руки – и бежать. И вещички раздают. Ну и скатертью дорога.

Наташа не нашлась, что ответить.

В этот момент в коридоре раздался шум. Кто-то пытался открыть входную дверь и чертыхался. Надежда Яковлевна поспешила к двери. Наташа помешала на сковородке макароны и пошла за ней.

– Геннадий Петрович, это вы? – спросила Надежда Яковлевна.

– Я, я, – послышался из-за двери сиплый голос. – А кому ж еще быть.

– Явился не запылился, – пробурчала Надежда Яковлевна себе под нос и повернула дверную защелку.

Геннадий Петрович вошел пошатываясь.

– Ну кто такие замки делает? – рявкнул он, глядя на Наташу.

Наташа и Надежда Яковлевна испуганно отпрянули каждая к своей стене. В этот раз его запой длился уж очень долго, не дай бог, сейчас начнет бушевать. Последний раз такое случилось год назад, когда Геннадий Петрович устроил дебош, разбил в коридоре зеркало, вызывали милицию, и пришлось отменить Наташин день рождения.

Но сейчас Геннадий Петрович быстро успокоился. Облокотившись на дверь, он скинул с ног ботинки, долго стягивал с себя вымокшее пальто и только с третьей попытки смог повесить его за петлю на крючок. На Геннадии Петровиче был его один-единственный хорошо поношенный темно-синий костюм, который он всегда надевал, когда уходил у дружкам на попойку.

Так и не сняв ни шапки, ни шарфа, Геннадий Петрович сделал несколько шагов в сторону своей комнаты, прислонился к стене и медленно сполз по ней на пол.

– Да боже ж мой! – крикнула Надежда Яковлевна. – Вот пьянь!

Она подбежала к Геннадию Петровичу, попыталась растормошить его, но тот уже спал счастливым, беспробудным сном.

Надежда Яковлевна закатала рукава халата, затянула потуже пояс под большой грудью, нагнулась и, кряхтя и ругаясь, попыталась развернуть соседа в сторону его комнаты.

– Так, Наташ, а ну, помоги мне, – велела она. – Одна я его не дотащу. Ты за ту руку бери, а я за эту.

Наташа несмело приблизилась. Она тоже попыталась было закатать рукава, но те и так были коротки, потому что школьная форма уже стала мала. От Геннадия Петровича несло перегаром, куревом и мочой. С большим трудом удалось дотащить его до комнаты. Пока волокли, шапка слетела с его головы, а шарф Надежда Яковлевна, морщась, сняла сама, чтоб не удушился. Они долго разворачивали Геннадия Петровича, чтобы втиснуть в дверной проем.

– А теперь что? На кровать? – спросила Наташа, переводя дух.

– Да ты что, на кровать мы его в жизни не поднимем. Пусть так полежит, проспится. Тьфу на него, – бросила Надежда Яковлевна. – Иди теперь обязательно руки помой, после этого…

Наташа вышла в коридор, и в нос ей ударил запах гари.

– Макароны!

Она припустила на кухню, но макароны было уже не спасти, они прилипли к сковороде черно-коричневым слоем.

Голодная и сердитая, Наташа ушла к себе в комнату. Можно было сварить еще макарон или просто поесть хлеба, но она не стала – если уже сегодня задался такой никчемный день, пусть уж он будет плохим до конца.

На столе стояла подмокшая коробка с проектором. Наташа достала из комода простыню, вскарабкалась на подоконник и попыталась повесить ее на карниз, но достать не смогла, даже с ее ростом. Что-что, а окна и потолки в их квартире были высокие. Тогда Наташа задвинула занавески, выключила свет и, не переодеваясь, легла на кровать. Она вставила в проектор первый найденный в коробке рулон диафильма и направила линзу вверх, на потолок.

Это оказался «Робинзон Крузо». По потолку поплыл корабль, на него налетел страшный шторм, и чудом выживший Робинзон был выброшен волной на сушу. Когда они смотрели этот диафильм у Аси, Наташе было очень жалко Робинзона – одинокого, несчастного, затерявшегося так далеко от дома, но сейчас у нее было до того паршивое настроение, что никакого сочувствия Робинзон не вызывал: сидел бы дома, в ус не дул, ничего бы не случилось.

Из коридора доносился фальцет Надежды Яковлевны. Та бросилась обзванивать своих подруг, чтобы сообщить им о чрезвычайном происшествии с соседом. Голос у нее был взволнованный, но при этом в нем чувствовался некий азарт, даже задор, потому что произошло нечто из ряда вон, нечто интересное.

– Леночка! Ты можешь себе представить, – верещала Надежда Яковлевна. – Три дня его не было, потом явился – вдребезги, просто вусмерть, на человека не похож, и прямо с порога повалился на пол. И нам с Наташей пришлось его волочить… Ну ладно, пойду я, у меня еще много дел. Нужно Дюше на выходные приготовить.

Но возвращаться на кухню она не спешила и уже набирала номер следующей по списку подруги.