И все же меня тревожит мое самомнение — чувство, что эти слова адресованы мне. Тревожит, как легко я себя убедила, что имею право на эту книжицу. (Кто знает Милдред лучше меня? Разве я не поделилась с ней собственным прошлым? А раз так, разве мы не связаны некоторым образом?) Меня тревожит сомнение, понравилось бы Милдред, что я взяла эти бумаги. И тем не менее я встаю, благодарю библиотекарей и выхожу из здания на холод, унося с собой дневник Милдред и думая о том, как же здорово будет наконец услышать ее голос.

НА СРОК

Милдред Бивел

УТРО

Сильный акцент медсестры почему-то вызывает ощущение, что мой английский неуместен. «Мошно трогать вас?» Едва притронувшись, она обретает уверенность. В ее руках есть властность, какой недостает ее голосу. Как такой кроткий человек может быть таким сильным? Лежа лицом вниз, лбом на предплечьях, я думаю, перевоплощается ли сестра, когда я ее не вижу. Во всяком случае, ее лицо должно меняться от напряжения. Закончив, она накрывает меня простыней, которая сначала раздувается с дуновением камфары, а затем оседает с ароматом, кажется, альпийских трав. Гусиная кожа. «Вот», — шепчет она всегда, прежде чем прошуршать через палату, оставив меня на столе, где я пытаюсь, и порой небезуспешно, стать вещью.

ДЕНЬ

Мне греют одежду перед одеванием. Если бы только я знала раньше об этой роскоши.

УТРО

Малое и все же беспрестанное мучение в постели, полной крошек.

Мигренька.

УТРО

Хорошо вернуться к дневнику после такого долгого перерыва. Одн я скучаю по моим толстым блокнотам Tisseur.

Коробка книг из Лондона. Скоротечная радость: не могу читать. Как будто словам приходится выбрасывать за борт весь смысл, чтобы доплыть со страницы до моих глаз.

ДЕНЬ

Церковные колокола. Ре Фа# Ми Ля. И ракоходный ответ: Ля Ми Фа# Ре. Самый обычный перезвон. (Как и у Биг-Бена?) Архаичный в своей пентатонной простоте, он вобрал в себя большую часть нашего музыкального прошлого: тональная иерархия, симметрия, нарастание, затухание. Но здесь колокол Ми громче + более устойчивый, чем остальные. И легкий бемоль, самого изысканного свойства. Если мотив зова/отклика отражает нашу историю, то этот странно-протяжный 9-й являет собой звук нашей музыки будущего. Потирая Ре, он заставляет воздух вибрировать. У меня волоски на руках шевелятся.

Церковь ни разу не видела.

УТРО

Эндрю звонил из Цюриха, поделиться своими рабочими глвл. под прикрытием заботы о моем здоровье. Я знаю, он по-настоящему переживает за меня, так что не возражаю против его маленькой уловки.

Не прошло и часа, как звонил снова. Попытка отеческих наставлений + заботливые, строгие указания, чтобы я продержалась в его отсутствие.

Уже устала от молоч + мяс диеты.

УТРО

Новая, бесстрастно-решительная боль. Мои внутренности пытаются выбраться, лишь бы спастись от нее.

Не скажу медсестре. Не хочу морф.

ВЕЧЕР

Теперь могу читать. Просмотрела коробку новых книг.

Начала «Путешествие во тьме». Валлийская (?) писательница, выросшая, кажется, в Вест-Индии. Читается как этакие мемуары.

«Растение из каучука с блестящими, ярко-красными листьями, пятиконечными. Не могла глаз от него оторвать. Казалось, оно собой гордилось, словно знало, что будет расти целую вечность».

«Оркестр играл Пуччини и такого рода музыку, про которую всегда знаешь, что там будет дальше, и можешь как бы прослушать ее наперед».

Так красиво изложено. Это признак классической формы. Музыка, которую почти не нужно слушать, потому что все ее развитие задается формой. Прямо как Рис говорит в этом месте: «Всегда знаешь, что там будет дальше». Такая музыка порождает свое неизбежное будущее. У нее нет свободной воли. Только исполнение. Это роковая музыка. Прямо как перезвон, который я слышу изо дня в день. Ре Фа# Ми Ля сажает в уме + проращивает семя Ля Ми Фа# Ре раньше, чем услышит ухо.

УТРО

Морф.

ВЕЧЕР

Сн. морф. Наркоз может быть приятным (мне нравится покой, одн после я становлюсь меланхоличной + желчной), но, несомненно, отупляет повествование. Никогда не любила читать о каких-либо paradis artificiel[40] + точно не стану писать про собственный ступор.

ДЕНЬ