— Плохая примета? — Я почувствовала, как во мне закипает раздражение, и скрыла его смешком. — Серьезно? Плохая примета? И ты еще называешь себя анархистом?

Как же было приятно сказать это. Словно лопнуть очередной его догматический шарик. Я понимала, даже в тот момент, это была мелкая (и слабая) форма мести за кражу моих бумаг, но мне все равно полегчало. А еще я его подначивала: станет ли он, несмотря на свой поступок, изображать обиженного, закрываться и дуться?

— Не-не-не-не. — Как ни странно, в его голосе не было ни злости, ни упрека — только сильное волнение. — Когда даришь кому-то нож, ты отрезаешь его от себя.

— Чего?

— Да. Если я возьму этот нож, быть беде. Мы поругаемся. Он отрежет тебя от меня.

Я всегда считала, что его легкая суеверность была просто наследием итальянских корней вроде легенд, шуток-прибауток и рецептов, что он привез с собой в Америку. Но он казался до нелепого серьезным. Я пожала плечами и потянулась к коробке.

— Погоди, — сказал он. — Есть выход. Деньги.

Я посмотрела на него.

— Деньги, — повторил он. — Я куплю твой нож. Так и порешим. Это уже не подарок. — Он порылся в карманах и протянул мне пенни. — На-ка. Продашь отцу такой прекрасный нож за пенни?

Я взяла монетку, он взял коробку.

— Ты только посмотри! — Сияя от радости, он попробовал лезвие большим пальцем. — У нас когда-то был такой, помнишь? Ты точила им стрелы. Сто лет назад. Но этот гораздо лучше. Просто загляденье. Наверно дорогущий. Спасибо тебе большое, родная.

Мы нарезали ножом салями с сыром и съели все, не присаживаясь, продолжая болтать возле стойки, как в прежние дни, — меня не было всего пару недель, но наша совместная жизнь уже стала прежними днями. О Бивеле никто ни словом не обмолвился. Ни в тот день, ни потом.

Я до сих пор храню тот пенни, уберегший нас от беды.

IV

Читальный зал опустел и потемнел. Не считая отдельных островков света. Я отмечаю, что остались одни женщины. Изучают книги по искусству. Кто-то, судя по широким, размашистым движениям руки, копирует картину из раскрытого альбома. Я здесь намного старше всех.

Это обращает мои мысли на годы моей молодости, прошедшие после смерти Бивела. Недолгий период работы на мистера Шэкспира, пока я копила на учебу. Годы в Сити-колледже. Моя дешевая прелестная квартирка на Томпсон-стрит. Моя первая писательская работа (рекламные тексты для «Бонуит-Теллер»). Мой первый опубликованный рассказ-однодневка в жанре социального реализма в «Параллель ревью». Моя первая статья, для «Тудэй», о четырех девочках из разных слоев общества, чьи отцы погибли на войне. Смерть Гарольда Ваннера, оставшаяся почти незамеченной. Моя работа в «Мадемуазель». Моя первая книга.

Делая свои первые шаги в писательской жизни, я не теряла связи с отцом. Он пережил Бивела на двенадцать лет. Под конец он полностью зависел от меня. Сейчас, после стольких часов за бумагами Милдред, он снова мне напоминает мистера Бревурта, несчастного отца Хелен Раск, альтер-эго Милдред Бивел в романе Ваннера. И хотя я понимаю, что литературные герои не могут быть моделями реальных отношений, эта параллель сближает меня с Милдред.