Читаем Дневник. Том 2 полностью

Простыми средствами он достигает большой глубины. Египетские пейзажи очень интересны. А последние его иллюстрации к былинам просто виртуозны. Как мог он при светильничке, при полном истощении нарисовать свою последнюю вещь, витязя, мчащегося на коне над горами и долами, ту самую, на которой под кнопкой стоял восьмиконечный крест? Поразительно.

8 апреля. С 1 апреля снизили цены на продукты на 12 %, 15 % и 20 %. Булка, стоившая 2 р. 15 к., стоит теперь 1 р. 85 к., масло вместо 37 р. 50 к. стоит 31 р. 90 к. В большой семье это небольшое снижение очень заметно. В газетах по этому поводу большой шум: «Снижение цен вызвало огромный патриотический подъем!!» А о том, что на заводах уже с февраля проведено снижение расценок, по словам Кати, на 30 % на круг, нигде не пишется.

Сотня четверки (какие-то девятикилограммовые стаканы снарядов) прежде оплачивалась 40 р. – теперь 13.

Нормы выполнения также увеличены чрезвычайно.

9 апреля. Мучительно жить в такой нищете. Пенсии до сих пор нет, это уже пятый месяц. Работы нет. План Госиздата до сих пор не утвержден. Да и получу ли я перевод? Что делать? Ума не приложу. Мозг как будто вылущен, ничего не придумать. Стала обдумывать заявку на статью о кукольном театре, но зачем; то, что я пишу, неинтересно, это какая-то статистика, никому не нужная. Я не писатель и не могу им стать. Вот Вера Ананьевна Славенсон пишет сейчас книгу о Верещагине[503], une vie romancée, как называют французы такой род биографий. Она мне читала уже несколько глав. Просто великолепно написано и очень интересно. Работу она проделывает огромную; читает все письма, мемуары, газеты того времени. Знакомится с западными художниками, современниками Верещагина, изучает внешний аспект городов, где он жил или бывал: Мюнхена, Парижа, Бомбея и других.

Ничего поверхностного. И превосходно написано.

Я кажусь себе невероятно жалкой. Хоть кончить дневник прежних лет[504], – чтобы кому-нибудь пригодилось.

10 апреля. Замечательный сон видела сегодня, даже развеселилась: смотрю на свою полку с фарфором, там стоит очень много каких-то фигурок, а по самой середине, ближе других к краю полки, стоит фарфоровый оседланный осел, опустив голову и развесив уши. Я смотрю на него и думаю (во сне): «С’est l’âne de Buridan, c’est moi, qui suis l’âne de Buridan»[505]!

Можно сказать, не в бровь, а прямо в глаз.

16 апреля. Вернулась от Анны Петровны. В.А. Успенский читал свою статью о ней. Были Кремлевы, Костенко и я. Статья хорошая, но с длиннотами, некоторыми повторениями, немного юбилейная. Мы все высказывали свои замечания, указывали на спорные утверждения, и больше всего споров вызвал вопрос о «Мире искусства». Теперь «мирискусник» – это ругательное слово, и когда говорят или пишут об Остроумовой-Лебедевой или о Билибине, то, упомянув об их принадлежности к обществу «Мир искусства», тотчас добавляют, что общего эти художники с ним ничего не имели. Но так как ругнуть «Мир искусства» необходимо, это своего рода пароль для продвижения вещи, то и Успенский длинно и по-всякому изругал его и добавил, что все его члены, как только произошел большевистский переворот, уехали за границу. Только одна Остроумова осталась верна родине. Я возмутилась и возразила, что это абсолютно неверно, и если «Мир искусства» хвалить нельзя, то зачем же возводить на него напраслину. Всех членов общества было шестьдесят, а уехали Бенуа, Сомов, Добужинский, Шервашидзе, Судейкин и Чехонин. Бакст переселился задолго до революции. А Кустодиев, Лансере, Кругликова, Белкин, архитекторы Фомин, Щуко и другие, Петров-Водкин, Грабарь, Кончаловский – все остались в России, а Билибин хоть и эмигрировал в свое время, но вернулся. На эту тему говорили много и очень горячо.

Заговорили о колорите: у советских художников, за малыми исключениями, нет вовсе колорита, заметила Анна Петровна, и это очень верно. Она же утверждала, что и у нее нет колорита, тогда как Успенский настаивал на том, что у нее есть своя гамма. Мне кажется, что у А.П. есть своя тональность, и очень определенная.

20 апреля. Светлое Христово воскресенье. Чудный праздник. Мы с Ольгой Андреевной пошли к собору. Еле пробились из Радищевского переулка. Людей на площади вокруг собора и до самой Литейной было видимо-невидимо, больше, чем когда бы то ни было. Прогуливались милиционеры для порядка. Душевное состояние, когда раздается в первый раз «Христос воскресе», трудно описать. Вспоминала заутреню в Париже, в Ларине в 14-м году…

Продуктовые магазины были переполнены и торговали без обеденного перерыва.