Читаем Дневник. Том 2 полностью

Одет о. Всеволод в черную русскую косоворотку с вышитым воротом. Высокие русские сапоги и обыкновенное пальто. Волосы прячет под меховую шапку.

4 ноября. Сегодня Антон Васильевич ввел мне новокаин и велел принимать декумарин. Рассчитывает, что это заставит тромб рассосаться.

5 ноября. Поставили пиявки. Какое отвратительное зрелище.

Какие разные люди лежат вокруг меня.

6 ноября. Кто-то принес мне книжку Ю. Эбин «Н.Я. Данько»[753] (я предполагаю, что В.А. Славенсон). Я сразу же прочла. Первое впечатление: книжка безличная, и Наташи Данько там нет. Нет человека, индивидуального характера. Но, правда, этого в наше время и нельзя дать. Можно ли сказать, что она была замкнутым человеком? Нет. Никак нельзя. Дать ее письма из Рима, рассказать драму ее жизни? Нельзя.

Следовательно, книжка написана хорошо, в предельно возможной форме. Не талантливо, но там все сказано и почти все вещи перечислены. Сказаны и все политически необходимые слова. Лягнуто «Мир искусства». И моя совесть требует, чтобы я написала о Наташе все, что я знаю о ее личности. А человек она была совсем особенный. Смогу ли я это сделать? Надо. Напечатано это сейчас быть не может, но нельзя, чтобы то, что я о ней знаю, было утрачено для будущего.

7 ноября. Кто-то из сестер сказал: «Москва слезам не верит». Давность этой поговорки многовековая. Она может быть эпиграфом к царствованию Сталина.

10 ноября. Всякий зверь родится со своей шубой, некоторые даже с бронированным панцирем, только злополучный человек рождается гол-голешенек, и ничего ему не дано, кроме мозга. «Дала вам барыня сто рублей, что хотите, то купите…»[754].

Все идет более или менее благополучно, пока мозг цел. Но какой ужас, когда он отказывается служить.

Лежала у нас 78-летняя Карпова. 30 лет прослужила она прислугой у профессора медицины Ан. Зинкова. Положили в Нейрохирургический. У нее начиналась гангрена. Ампутировали ногу выше колена. Когда я сюда попала, рана заживала, швы сняли. К ней часто заходил ее хозяин. Приехала из Москвы племянница, привела нотариуса, больная подписала завещание в пользу этой племянницы, та уехала 7-го. Карпова прежде стонала, но толково говорила; потом перестала узнавать и начала завывать, денно и нощно. 8-го пришел ее питомец, сын профессора Зинкова. Она его не узнала. Кричать стала все сильнее и мучительнее для окружающих, это было какое-то завывание сирены. Все время зовет мать. Ее от нас увезли, перевели в другое отделение. Говорят, сильнейший склероз мозга. Несчастный человек лишился единственного дара Божия.

16 ноября. Со мной случился камуфлет. Мне давали целую неделю декумарин для разжижения крови. 12-го поставили пиявки. И я больше суток истекала кровью. Из четырех ранок кровь текла ручьями, никакие перевязки не помогали.

13-е было воскресенье, Бондарчука не было. Я лежала все время в крови. Наконец вечером молодой дежурный доктор догадался положить на ранки тампоны с перекисью водорода и туго их забинтовать. Это прекратило кровотечение. Но ослабела я страшно. Теперь мне добавляют питание, а я с обычным еле справляюсь.

Была у меня Наталья Васильевна и сообщила, что в начале ноября скончалась Софья Васильевна Шостакович. Как больно, что ее уже нет на свете. Такой была она добрый, отзывчивый, честный человек. Несмотря на свой тромб, я была у нее [в октябре] раза три по воскресеньям, она бывала всегда очень рада мне, потом я ушла в больницу и так и не видала ее перед смертью. Н.В. говорила, что умерла она спокойно, уснула. Митя Толстой был у них, С.В. лежала спокойная, красивая. Упокой, Господи, ее душу, она это заслужила.

19 ноября. Вчера неожиданно навестил меня Николай Васильевич Синицын. Он приехал по делу установки надгробной плиты на могиле Анны Петровны. Он расстроен всей той грязью, которой его поливала наследница А.П. Екатерина Николаевна Хлопина, вернее, мать наследников. Анна Петровна ее терпеть не могла.

Екатерина Николаевна ездила в Академию художеств жаловаться на него, ей хотелось вскрыть завещание еще до похорон. Николая Васильевича вызвали в Академию и тоже требовали этого, но он сказал, что до похорон он завещания не вскроет. Она была возмущена, так же как и местные художники, что Синицын был душеприказчиком, которого А.П. назначила еще года за полтора до смерти. Она хотела, чтобы я и А.О. Якубчик были тоже душеприказчиками, но формальности совершены не были.

В отсутствие Николая Васильевича в его номере гостиницы «Нева» был сделан обыск, все было перерыто.

А что мог он у них украсть? Все художественное наследство переходило в Русский музей. Или они искали завещание? [Архив передан Публичной библиотеке.]

Тюфяк Костенко не без злобности говорил мне весной, что Синицын хочет себе сделать ореол из славы Остроумовой. На что я ему ответила: «Синицыну в Московском Союзе художников при приеме его в кандидаты в члены Союза сказали: только бросьте всю эту “остроумовщину”». «Мир искусства» – ругательное слово – даже[755]