Читаем Дневник. Том 2 полностью

Третьего дня С.В. мне снова звонила два раза, и я встала. Она жаловалась, что очень скучает, т. к. лежит и целый день провела в полном одиночестве. А я, как на грех, прикована своим тромбофлебитом к постели. Но мы условились, что она будет мне звонить каждое утро и мы будем отводить душу. Мне ее очень, очень жаль. Она очень добрый и хороший человек. Вообще Человек. Завтра приезжает Д.Д., и это ее развлечет.

Какая разница в человеческих отношениях между Шостаковичем и Шапориным.

На днях звонил Вася. По поручению отца он звонил Никите и просил устроить Шурика Шапорина лаборантом куда-нибудь в Ленинграде. Он, оказывается, уже так прославился своими кутежами в Москве, что Юрию Александровичу позвонили из редакции газеты и предупредили, что если он не примет соответствующих мер, они принуждены будут поместить большую статью в газете!

Наталья Васильевна рассказывала, что когда-то она спросила у Юрия, как мог он променять меня на Александру Федоровну. «Знаешь, Туся, – ответил он, – жена должна быть глупой». И вот результат. А мне в Петрозаводске в 21-м и 22-м годах он постоянно твердил: «Долой интеллигентных жен».

Благодаря своей глупости Александра Федоровна хоть и стала лауреаткой, но интеллигентности и культурности не приобрела; может быть, ей даже льстит, что ее сын такой настоящий барчук.

21 сентября. Я все лежу, вчера хирург велела еще лежать дней десять. Когда же рассосется этот тромбофлебит? Но милые мои друзья меня все время навещают. Кажется, все у меня перебывали. А сегодня пришла Маргарита Константиновна, которая приходит каждую среду, а затем А.А. Ахматова. Первое, что ее спросила М.К., как дела ее сына. «Все это время я сама не своя, – сказала А.А., – прямо с ума схожу». Ей сказал полковник Ковалев (точно не знаю: это Министерство внутренних дел или прокуратура военная), что дело Л.Н. пересматривается и скоро, вероятно, будет ответ[739]. Маргарите Константиновне сказали, что предполагается амнистия по 58-й статье. Была уже официально объявлена амнистия всем русским военным «преступникам», т. е. людям, бывшим в плену у немцев[740]. После того как согласились настоящих преступников-немцев отпустить на родину, неловко уж стало держать наших несчастных ни в чем не повинных людей в ссылке.

Ахматова хлопотала о том, чтобы сына не посылали на тяжелую работу. Была для этого в Министерстве внутренних дел. Уполномоченный ей ответил, что они ничего не могут сделать, надо обратиться непосредственно к начальнику лагеря. Предложил А.А. написать такое заявление и, прочтя его, увидев имя, обещал сам переслать. Л.Н. написал, что его больше на тяжелые работы не посылают.

Ведут расследование по делу Мейерхольда. Его избивали резиновыми палками, чтобы заставить сознаться в том, что он японский шпион. Потом расстреляли.

При пересмотре дела Мейерхольда вызывали Ильинского. Акимов написал очень хорошее письмо с характеристикой Мейерхольда. Это письмо подписали также А.Д. Попов и Пастернак. Н.С. Тихонов отказался подписать.

У нас, снявши голову, по волосам плачут. А сколько таких снятых голов!

Я сказала, что часто думаю о Немезиде[741]: не ответил бы русский народ за все это. «Что вы, – вскрикнула Ахматова, – весь русский народ, все крестьянство страдало и страдает до сих пор. За что же его наказывать».

Я заговорила о Тверском, о том, что высланный в 35-м году в Самару, где он был главным режиссером, в 37-м был выслан дальше без права переписки. «Значит, расстрелян, – говорит А.А. – Без права переписки – это ими придумано, чтобы скрыть расстрел. Скажите, вернулся кто-нибудь из тех, кто не имел права переписываться? Никто».

Но за что же можно было расстрелять чистейшего, честнейшего, светлого Константина Константиновича? А.А. говорит, что он был адъютантом Керенского. По-моему, это не так, он был все время на фронте.

Мне надо как можно интенсивнее заняться разбором старых писем. Мне попались мои два письма <1>905 года папе и Саше по моем возвращении из Ларина, после всеобщей забастовки[742]. Они дают полную картину обывательского отношения к событиям.

24 сентября. Теперь ждут возвращения людей с каторги, из-за границы, всех бывших в немецком плену.

Катя спрашивает Петю, принял ли бы он своего отца, если бы тот был взят немцами в плен. «Нет, не принял», – ответил Петя. «Но почему же так, ведь ты тоже можешь попасть в плен, если будет война». Петя: «Впрочем, если бы хороший был отец, то принял, а если такой, как наш, – не принял».

Вот последствия воспитания советского и материнского. Эта распутная женщина разрушила своим распутством семью и натравливает сына на отца.