3 декабря. Третьего дня я поехала на Невский за гомеопатическими лекарствами и купила в Пассаже пачку бумаги для машинистки. За лежание в больнице и потерю там крови я очень ослабела. Подошел автобус, остановился довольно далеко от тротуара, вижу – не влезть. Передо мной вошел молодой военный, курсант. «Гражданин, помогите мне». Передала ему сумку и бумагу. Он и кондукторша меня втянули в вагон. Я рассыпалась в благодарностях, села и подумала: вот она, старость, еще так недавно были силы, бедный Сивка!

Чувствую, что уже слезы на глазах, прибегла к своему испытанному средству: Le cigale ayant chanté tout l’été… К концу басни я справилась с собой.

Еще в молодости, когда мне сверлили или вырывали зуб, я всегда мысленно декламировала «Думу» Лермонтова или «Клеветникам России»[756].

26 декабря. Вчера был 35-летний юбилей театральной работы Е.П. Якуниной.

1956

24 января. Сейчас просмотрела прекрасное чешское издание «Прага» с бесчисленным количеством великолепных фотографий города, и у меня сердце сжалось до боли. Люди чтят свою культуру, религию, искусство, родину, а мы – злополучные Иваны, не помнящие родства, потеряли даже свое исконное имя. Что сделали с старой Москвой, с ее церквами и башнями?!

Верочка Колпакова, архитектор, как-то сказала мне: «Высотные дома заменяют в силуэте города церкви и колокольни». Заменят! Как же.

А храмы Ярославля, церкви Пскова, Михайловский златоверхий монастырь? Что говорить!

И моя вера в Россию пошатнулась. Прекраснодушный Хрущев говорит сладкие речи, а ему в ответ «гром аплодисментов» и ни одного живого слова. И за 38 лет ни одного живого слова. И 70 % преступлений совершает молодежь до 15 лет. Как же ей их не совершать.

Больно.

24 февраля. Я как-то выбилась из колеи. Кончила работу над «Вой-ной» Гольдони, сдала ее и, как со мной всегда бывает, не знаю, что начать. Впрочем, знаю, но не хватает импульса. Надо втягиваться.

Вчера от беспокойства за Васю и, может быть, от усталости, т. к. за отсутствием Наташи веду хозяйство, разболелось сердце. Вот так могу умереть в один прекрасный денек, не закончив своих записок и не разобрав писем.

Останется все d’Inachevés, как у Козьмы Пруткова.

Вот это даст мне импульс.

Прошлой зимой Анна Петровна дала мне большой пакет – свою переписку с Клавдией Петровной Труневой – и просила разобрать. И вот почему: Остроумовы жили на даче под Калугой у знакомых, и Анна Петровна очень подружилась с Клавдией Петровной Труневой. А.П. было лет 25 уже, Трунева была моложе.

Они были постоянно вместе, были очень нежны друг с другом, и родственница Ади стала над ними подтрунивать и намекать на лесбийскую сущность их отношений. Она, очевидно, не помнила слов Льва Толстого в «Войне и мире» о дружбе Наташи и княжны Марьи: «Между кн. Марьей и Наташей установилась та страстная и нежная дружба, которая бывает только между женщинами. Они беспрестанно целовались, говорили друг другу нежные слова и большую часть времени проводили вместе» – и т. д. (После смерти кн. Андрея и Пети.)

Анна Петровна помнила эти пошлые намеки и сказала мне: «Перечтите эти письма, и если найдете такие, которые могут быть не поняты и неверно объяснены, сожгите их».

Я перечла письма А.П. за 97, 98, 99, 900 и 901-й годы и, конечно, пришла к убеждению, что сжигать тут нечего.

Большая нежность с ее стороны объясняется еще и тем, что, по-видимому, Трунева [приемная дочь Унковских] переживала тяжелое время, было увлечение, не нашедшее взаимности, и А.П. руководило дружеское желание рассеять подругу, развлечь ее.

Если бы мне было лет хотя бы на 10 меньше… – впрочем, нет у меня такого дарования. Но эти письма могут служить замечательным материалом для изучения внутренней, душевной жизни Анны Петровны, ее духовной организации. Почерк меняется от настроения. Одно письмо написано в минуту отчаяния, еще до замужества – почерк неузнаваемый. От домашнего неустройства, от невозможности работать она решила бросить живопись, бросить все. Почерк тонкий, нажимы пропали, письмо писалось быстро, почерк размашистый, удлиненный, покрывает бумагу паутинкой.

Вот одно из писем 1899 года 9 сентября. «Милая моя! Мучает тебя неведомая сила, толкает, мутит, куда-то зовет, и не знаешь, что с собой делать! Боже! как мне это знакомо! Я через все это прошла и до сих пор во власти этого чувства, и много оно отравило минут. И я ошибочно думала, что это искусство, живопись зовет меня, что мне надо трудиться, работать и я найду удовлетворение. Но я ошиблась… И мне кажется, что это чувство испытывают многие люди, особенно в молодые годы. Это дух человека, душа его трепещет, рвется на волю, ей мало, ей душно в такой оболочке. Может быть, мы в прежней жизни были свободными духами и тоскуем о прежнем.

Не задавайся никакими целями. Радостно встречай каждый новый день и бери от него все, что он может тебе дать веселого и милого. В этом высшая философия жизни – в равновесии и спокойствии духа.