Читаем Дневник. Том 2 полностью

Боже мой! я все это говорю такое пошлое, такое избитое, но ты не смотри на это, на мои глупые слова; это маленький кусочек, что мне хочется тебе сказать, а главное у меня желание помочь тебе, избавить тебя от лишних мучений. Но как можно сказать душе: “Молчи, не рвись, удовлетворяйся тем, что есть!” Вспомни “Фауста” Гете. Это самая великая вещь, какую я читала»[757].

3 марта. Вернулась с индийской кустарной выставки в большой грусти. Выставка чудесная.

Здесь нет ни алмазов, ни жемчужин. Но это именно чудеса далекой Индии, которая за последнее время как-то неожиданно приблизилась к нам. Какие ткани, парчи – филигрань, резное дерево, но лучше всего кость. Какая резьба! Женская фигурка, в руке держит лотос, у ее ног две маленькие лани. Эта статуэтка не чисто индийская по стилю, чувствуется влияние Европы, но как великолепно сделана, как гармоничны линии всей фигуры, складок…

И сделалось мне грустно, грустно. Вспомнились мне наличники и кокошники на окнах наших деревень. По дороге из Шуи в Палех у всех изб различные узоры. Старый Котухин рассказывал мне в Палехе: «Устанешь, бывало, за целый день работы в мастерской (иконописной), придешь домой, возьмешь кусок дерева и вырезаешь что Бог на душу положит. Вот оттого-то у всех наличники и разные».

А шитье, вышивки женские, плащаницы. Революция прошлась раскаленным утюгом по стране, уничтожила деревню, веселье, песни, народное искусство. Нивелировала все.

7 марта. Уже второй раз я хожу к Ольге Георгиевне Смирновой, помогаю ей разбирать книги Константина Евтихьевича. Она почти не видит, читать совсем не может. К.Е. скончался 29 февраля.

Познакомились мы с ним и работали в одной мастерской – «Académie de la Palette» под руководством (очень относительным) Jacques Blanche, Charles Cottet и Desvalliеrè. К.Е. был очень культурный и знающий человек с большим художественным вкусом. В Париже он вел примерную жизнь, и когда мы звали его пойти выпить кофе в «La Rotonde» или в «Dôme», он всегда отвечал: «Я должен к маме зайти, сказать ей». А было ему тогда лет 28 – 29. Мы над ним подсмеивались. Он хорошо понимал гравюру, бродил по берегам Сены, роясь у букинистов… Он понемножку и поочередно пытался ухаживать за многими из нас. Ухаживание его заключалось в том, что когда ставили новую модель, К.Е. придвигал свой мольберт к моему и начинал длинные разговоры об искусстве. Это было очень скучно. В эту же La Palette поступила О.Г. Чеховская. Я уехала в Россию осенью <19>08 года, а Оленька и Костенька, как их называла Анна Михайловна Жеребцова, поженились. В том же году в Париже жил Вадим Дмитриевич Фалилеев.

У К.Е. были хорошие средства, какие-то недвижимости на Украине [дом в Харькове]. Жили они интересно, много путешествовали, целый год провели во Флоренции, ездили в Рим, по маленьким городам Италии. А когда с революцией все рухнуло, а у Александра Александровича Смирнова умерла жена, Елизавета Петровна (Магденко), Ольга Георгиевна бросила бедного К.Е. и сочеталась браком с Александром Александровичем, который был в нее очень влюблен.

10 марта. Разорвалась бомба! Наши управители разоблачили Сталина!![759]

Вчера я была опять у Смирновых для разбора книг. Александра Александровича пригласили в университет на собрание, на котором будет прочтено письмо Хрущева.

К Ольге Георгиевне пришла Наталья Васильевна Патошина. На 4 часа в Русском музее было назначено собрание у директора для того же. Сегодня в «Ленфильме» и у Кати на заводе читали это письмо, смешивающее Сталина с грязью. Уже раньше, во время всего ХХ съезда партии, ни разу не было произнесено имя Сталина. Микоян в своем выступлении вбил осиновый кол в могилу бывшего диктатора, сказав: «…в нашей партии после долгого перерыва создано коллективное руководство…; в течение примерно двадцати лет у нас фактически не было коллективного руководства, процветал культ личности, осужденный еще Марксом, а затем Лениным».

А теперь взрыв бомбы и всенародное покаяние. Хрущев говорит, что, уезжая после заседания ЦК, они не знали, везут ли их домой или в застенок. На мой взгляд, покаяние так покаяние. Надо было встать на колени и возопить, поклонившись на три стороны: «Простите нас, православные, что, за свою шкуру устрашась, отдали вас диким зверям на растерзание. Простите нас, православные, что мы слова не вымолвили, когда вас миллионами высылали да расстреливали, отдавали всякой сволочи на поругание, большого страха на нас нагнал чудесный грузин, онемели от страха, ушами прохлопали». Но они не бьют себя в грудь и прощения не просят. Сваливают вину на умершего, и дело с концом. Это проще всего. И будет наша директория[760] продолжать править нами по-прежнему, не слыша ни слова порицания и правды.

Вы жаждете критики и самокритики – дайте свободу печати, свободу религии.