Читаем Дневник. Том 2 полностью

Я ближе знаю другую учительницу – Антонину Николаевну Спиридонову. Она преподает литературу. Родом она из деревни ближе к Пскову. Жила бедно. Она бегала в школу за несколько километров в легкой одежонке, рваных валенках, совсем замерзала по дороге, ноги теперь болят. Ей 32 года. Поступила после школы в Педагогический институт в Пскове, мечтала о Ленинграде, но ее, как бывшую в оккупации, туда не пустили. Ей и сейчас хотелось бы учиться, идти дальше. Говорит она об этом с грустью. Весь ее внутренний мир – мир интеллигентного человека. Во время войны немцы согнали их с родных мест, они скрывались в печорских лесах. Она бывала в городе и держала связь с партизанами. Немцы ее заподозрили, арестовали, заперли в сарае. Может быть, ее бы и расстреляли, да освободил доброволец. (Добровольцами здесь называли власовцев.) Она услыхала русскую речь, взмолилась из своего заточения, он сбил замок: «Теперь беги», – и она убежала в лес.

Она рассказывает, что в первые годы войны немцы не сдавались вовсе. А советские солдаты сдавались в большом количестве, они были очень плохо вооружены. А к концу войны роли переменились.

15 августа. Наша соседка по имению Марья Николаевна Кузьмина, бывало, говорила: вижу чемоданы и хочу ехать (т. е. путешествовать). А я говорю: слышу и вижу самолет и хочу лететь в Швейцарию.

Сегодня Соня уехала в Псков на раскопки. Мне очень интересно, как справится она с своей самостоятельностью.

16 августа. Я очень люблю Соню, очень к ней привыкла, можно сказать, выходила ее за эти годы, очень об ней беспокоюсь. Но как я наслаждаюсь сейчас одиночеством. Какое блаженство быть одной. С утра в восьмом часу пошла рисовать наш «Коровий спуск», напоминающий мне всегда Италию. Сейчас сяду за перевод.

В Печорах полное неустройство. На лето выключают электричество до сентября, дают только в казенные учреждения. А с числа 12 августа прекратили продажу керосина до 1 сентября, перетратили лимит. За водой у колонок по утрам громадные очереди.

18 августа. Взяла в библиотеке «Новый мир» за 55-й <год>. Статья в № 2: «Из истории создания романа А.Н. Толстого “Восемнадцатый год”»[728]. Примечания Ю. Крестинского. Примечание: «Писатель согласился только с одним замечанием Полонского и снял фразу об уничтожении боеспособных командиров солдатскими комитетами» (это мелким шрифтом). А Фрунзе, а Тухачевский? Сталин был бы рад уничтожить и Жукова.

«У меня это сказано вскользь, и в этом не выражена вся глубина происходившей на фронте трагедии, – писал Толстой».

Интересно бы выяснить, какой национальности были коноводы солдатских комитетов.

Народные частушки:

23 августа. Прочла две части «Сайласа Тимбермана» Говарда Фаста[729]. Удивляюсь, как решаются печатать такую вещь. За подозрение в коммунизме и т. д. ему грозит «пять проклятых лет тюрьмы». Какие детские игрушки! Сенатская комиссия публичная, суд публичный… А у нас? А неугодно ли 25 лет? Когда сравниваешь – оторопь берет.

Получила за лето несколько писем от Елены Михайловны[730], два последних из Переделкина[731], где она гостит у К.И. Чуковского, который отнесся к ней, как к родной. Кажется, сейчас все известно: и кто оклеветал ее, и какими методами добивались «сознания». И вот нет возможности добиться снятия судимости, судимости, заведомо неправильной, порочной. Чуковский хлопочет два месяца, пришлось Е.М. поехать в Ленинград – добьется ли она чего-нибудь?

А наличие «судимости» не дает возможности жить в Москве и Ленинграде, быть восстановленной в Союзе писателей, а следовательно, и писать и печататься.

23 августа. На моих глазах в этом году развернулся роман. Ну, не роман, но романический эпизод, который бы очень хорошо описал Maupassant. Чехов отнесся бы слишком юмористически, а надо сделать это как «La reine Hortense»[732].

Моя приятельница из помещичьей украинской семьи. Высокая, хорошо воспитанная, с сильной проседью, живыми карими глазами. Очень неглупая, много читает, работает. Мужа она потеряла в конце Первой мировой войны. Каждое лето она ездила, чаще летала, в отпуск в один из южных больших городов, где живут ее родственники.

Прошлым летом она встретила там друга своих родных, немолодого, но хорошо сохранившегося человека, из очень хорошей семьи, даже Рюриковича. Есть еще такие. Они подружились. Отпуск кончился, она вернулась в Ленинград. Началась переписка, сначала дружеская, но очень скоро перешедшая в любовную, пламенно любовную. Они перешли на «ты», он называл ее своей мечтой, кончались письма нежными и горячими поцелуями. Она мне читала его письма, некоторые свои. Это были послания безумно влюбленных людей, влюбленных со всем жаром юности. Ей 72 года, ему 84!!

Она его просила сжигать ее письма, но он успокаивал ее, говоря, что его корреспонденция неприкосновенна.