Свекровь недолюбливала эту невестку из-за ее открытого и веселого нрава. Сама старуха имела всегда серьезное лицо и не любила шуток.

Юлдуз с подносом удалилась из юрты. Свекровь была довольна: это удачное решение. Нынче завести вторую жену стало делом опасным, потому что новая власть запретила многоженство, и народ стал бояться. Хотя кочевники далеко от властей, и все же… Вон, и геологи стали тут появляться.

Старуха перебирала старинные черные четки, когда в юрту вошел Ибрагим-бобо. Едва тот опустился, она рассказала о деле Касыма.

Недолго думая, старик дал свое согласие. И ему такое решение пришлось по душе, он даже похвалил Юлдуз. Старик мигом сообразил: это дело обойдется ему дешевле, чем женить сына опять.

На следующее утро Юлдуз в сопровождении племянника Жасана отправилась верхом к той женщине в аул. Вернулась через два дня и сразу сообщила свекрови, что вдова готова принять ее сына.

Теперь туда мог ехать Касым. Дорога была ему открыта. По такому случаю жена достала из сундука новый зелено-синий халат в полоску, тюрбан и вручила все это мужу.

Проводив мужа в дорогу, Сарем сразу вернулась в юрту и из открытого сундука достала кусочек красного бархата. Внутри лежала дощечка, исписанная арабским шрифтом. Это суры из Корана, ее привез Ибрагим-бобо из мечети Ясави в Туркестане. Сарем коснулась губами святую вещь, затем уложила ее на подушку перед собой и стала молиться. Она просила у Аллаха лишь одного – чтобы эта женщина одарила их ребенком.

Молитва молитвой, а у судьбы свои законы. Касым еще дважды ездил к этой женщине, но все оказалось напрасным. Она так и не зачала. Тогда стало ясно: беда кроется в самом Касыме, который не может иметь детей. А ведь прежде свекровь винила в этом Сарем и даже готова была прогнать ее. Но этому помешал Касым и его отец, которые ценили невестку за тихий нрав и уважительное отношение к старшим, не говоря уже о том, что она из зажиточного рода.

<p>Слепая любовь</p>

Это случилось весной, а весна в пустыне – самая желанная пора. Кругом все цветет. На короткое время желтые пески сменяются зеленой травой с красными, синими цветочками. А еще нежный ветерок ласкает лицо. Это самые счастливые дни в жизни кочевников. И вот в один из таких дней Ибрагим-бобо велел Касыму задержаться в стойбище и помочь в ремонте отцовской юрты, а то совсем расшаталась от зимних ветров.

Закончив эту работу, Касым не спеша побрел к себе. Но возле юрты младшего брата Халила его взгляд невольно упал на открытый полог, и он застыл на месте, словно камень. Внутри виднелась почти нагая Юлдуз. Она сидела на корточках, склонив голову над тазом, и лила воду из кувшина. Из одежды на ней были лишь цветные шаровары. Ее большие груди висели, как две сливы на ветке, и сотрясались от мытья головы. Тело ее было светлее, чем у Сарем. Невестка сидела к нему боком и не могла видеть пристального взгляда мужчины. И в тот миг какая-то дьявольская сила заглушила в Касыме чувство стыда. Его разум совсем ослаб, и он уже не мог оторвать своих глаз от нее. И все же он опомнился. Страх вернулся к нему, и тотчас Касым оглянулся вокруг. Вроде никто это не заметил, а дети бегали вдалеке по зеленой траве. Прежде чем удалиться, Касым решил еще раз глянуть на этот сладкий грех. И о, ужас! Юлдуз сама смотрела на него и мило улыбалась, совсем не стыдясь его. И страх разом исчез, и им овладела страсть. Ко всему Юлдуз сама поманила его рукой. Как удержать себя, ему никак нельзя туда заходить, это жена его брата. И все же Касым оказался слаб. Он шагнул в юрту и сам опустил плотную ткань полога. Там стоял полумрак. Юлдуз сама прижалась к его белой рубахе, и он ощутил ее горячее, влажное тело.

– Вы чувствуйте, какое у меня приятное тело? – зашептала она ему в ухо.

Ее упругие груди обжигали пальцы Касыма, и дыхание мужчины стало тяжелым. Ее крепкое строение несравнимо с худым телом жены.

Юлдуз снова зашептала, как змея-искусительница:

– Уже год, как муж не трогает меня. У моего Халила кончились силы. А я еще молода, и мое тело горит, словно огонь. Неужели от тоски оно должно сохнуть, ведь дерево еще молодое? Я дам вам больше, чем Сарем. Только не сейчас, потерпите, а то кто-нибудь войдет, и тогда моя жизнь кончится. Нынче в полночь мы сойдемся у загона вашего отца. Там, в низине, нас никто не заметит. А теперь ступайте, скорее.