Высадив своих многочисленных пассажиров, лодка тихо вернулась на обычное место, к причалу напротив таможни. Агенты Сами-паши тоже ее заметили, но, пока они добирались до Старой Каменной пристани, Рамиз и остальные успели уже уйти в квартал Вавла. Бандитов было достаточно много, чтобы в случае надобности справиться с людьми Сами-паши, ночными сторожами или охранниками, но никто их не заметил, не преградил им путь, и они тихо растворились в узких переулках.

Глава 49

Шейх Хамдуллах провел вечер четверга в окружении книг и рукописей, которые читали его дед и прадед во время стамбульских чумных эпидемий. Авторы этих книг пытались проникнуть в тайны чумы, толкуя предзнаменования и применяя мистические знания о цифрах и буквах, ведомые хуруфитам. Эпидемия, разразившаяся в Стамбуле девяносто лет назад, была настолько ужасна, что набожные мусульмане замкнулись в себе и не видели надежды ни в чем, кроме скрытых знаков, намоленных бумажек и амулетов. Дед и прадед шейха Хамдуллаха и до того интересовались потаенными науками и загадками букв и потому нашли утешение в этих старинных текстах, даже сами исписали немало страниц, изобиловавших выражениями с двойным смыслом и игрой слов. Однако шейх Хамдуллах видел, что теперь, когда все толкуют о микробах и лизоле, толку от этих рукописей не будет никакого. Не было в них ни наставлений о карантине, ни рассказа о каких-нибудь целебных средствах.

В пятницу после полуденного намаза, едва поднявшись на мимбар[140], шейх Хамдуллах понял, что грустным людям, битком набившимся в мечеть, не интересны будут его сомнения и тонкости его самоуглубленных размышлений. Все они пришли сюда для того, чтобы поделиться своим горем и со слезами на глазах и именем Аллаха на устах припасть к его стопам в надежде на утешение. Двенадцать ступенек, по которым он поднялся на мимбар, вознесли его очень высоко над толпой, исполненной тревоги, горя и страха. А ведь шейх любил разговаривать с приходящими к нему за утешением людьми и со своими мюридами, глядя им в глаза. Это давало ему возможность забыть о своем «я» и раствориться в «я» собеседника. Стоя на мимбаре, шейх почувствовал, что толпа ждет от него не наставлений о том, как следует действовать, – людям нужно, чтобы он подарил им некое новое чувство, новое расположение духа. Интуитивно он сразу угадал, что им хочется лекарства от страха смерти. В текке это не приходило ему в голову. Тут хоть говори, что от судьбы не уйдешь, хоть утверждай, что Коран предписывает повиноваться карантинным мерам, – для них не будет разницы. Правоверные были слишком напуганы, чтобы вникать в различия между этими двумя подходами. Всякий раз, когда шейх произносил имя Аллаха и говорил о том, как Он велик и милостив, люди начинали слушать внимательнее и лица их озарялись светом утешения. И шейх понял, что вместо разглагольствований о карантине и предопределении свыше лучше будет прочитать вместе с правоверными молитву.

И в тот же миг, повинуясь внезапному побуждению, он возгласил: «Раббана уа ла тухаммил-на ма ла таката лана бих! – и тут же повторил эти строки из суры „Аль-Бакара“ по-турецки: – Господь наш! Не возлагай на нас бремя, которое нам не под силу! – а потом прибавил от себя: – Помочь нам обрести силы может только Аллах. А поскольку все происходит так, как угодно Ему, то и единственное утешение, которое может обрести верующий, дарует ему Всевышний». Эти слова шейх Хамдуллах произнес уверенным голосом, словно считая, что раз и навсегда положил конец растерянности верующих и путанице в их головах.

И люди в самом деле решили, что в сказанном им заключен глубокий смысл, но все были слишком измучены тревогой, чтобы полностью его понять.

Шейх Хамдуллах был лично знаком с большинством внимательно слушавших его усталых бородатых мужчин. В начале эпидемии он встречал их во дворах мечетей, у похоронных плит[141] и на кладбищах, где они искали место для нового захоронения. В те дни он ходил из дома в дом, от покойника к покойнику. Вот этот светловолосый человек, ожидающий от него утешения, похоронил жену и двух дочерей, но не потерял рассудка и держался очень достойно. Другой, кузнец Рыза, так горевал о смерти каждого своего соседа, будто умирал сам. Третий, молодой выходец с Крита, пусть и привык видеть смерть вокруг себя, никак не допускал, что может умереть, и, хотя пришел послушать пятничную проповедь, мыслями витал где-то далеко. Но это, возможно, были особенные случаи. Большинство из заполнивших мечеть трехсот человек явились сюда потому, что хотели быть как все, приблизиться к Аллаху и спастись от одиночества, оказавшись среди тех, кто не менее их измучен страхом. И само собой получалось, что, слушая проповедь, они всё явственней настраивались против карантинных мер.