Читаем Чумные ночи полностью

И парикмахер медленно и тщательно проделывал все то, о чем рассказывал. Самое важное, вещал он, ни в коем случае не использовать для поддержки усов волосы на щеках и скулах. Это выглядит грубо и некрасиво. Увы, и в Берлине, и в Стамбуле некоторые парикмахеры все еще так делают. Но искусным, идущим в ногу со временем мастерам известно, что, приступая к работе над усами, необходимо сначала удалить с лица, дважды пройдясь бритвой, все лишние волоски. Средство, которое делает усы такими же, как у кайзера, острыми, словно нож, и торчащими вертикально вверх, все еще продается в Берлине, производящая его французская фирма хранит состав в строжайшем секрете. Однако мингерский парикмахер Панайот, когда у него кончилась берлинская бутылочка, взял сырые желуди, истолок их в ступке со смолой мингерской сосны, разбавил розовой водой (розы эти с позволения Абдул-Хамида завел на острове химик, тот самый, которого убили), смешал с мукой из каленого гороха, приобретенной у травника Васила, – и результат получился тот же самый. Если колагасы пожелает, кончики усов можно сделать еще острее и жестче, но лучше, наверное, не пугать нежную и своенравную невесту.

Возвращаясь на площадь Вилайет, с усами в точности как у кайзера Вильгельма, колагасы повстречал на безлюдном Стамбульском проспекте сумасшедшего. В Арказе всегда были свои, всем привычные сумасшедшие. Мальчишки их дразнили, а некоторые старики и женщины-гречанки жалели, давали денег и чего-нибудь поесть. В детстве Камилю нравилось большинство этих убогих. Все знали грека Димитриоса, всегда ходившего в женском платье, и обмотанного цепью верижника Сервета, который порой вдруг принимался вопить и голосить посреди многолюдного рынка. Когда этим двум сумасшедшим случалось встретиться на том же рынке, или на мосту, или на набережной, они сначала покрывали друг друга непристойной бранью на смеси греческого, мингерского и турецкого, а потом принимались изо всех сил колотить друг друга. Не только дети, но и взрослые обожали смотреть на эти потасовки. Но с началом чумы все прежние сумасшедшие вдруг куда-то пропали, и на смену им явились новые, спятившие от эпидемии. Они были более буйными и приставучими и вызывали не столько жалость, сколько отвращение и страх.

Бродивший из квартала в квартал Экрем-эфенди, высокий мужчина в черном сюртуке и фиолетовой феске, был самым известным из новых безумцев. До начала эпидемии этот человек, который, как говорили некоторые, получил образование в стамбульском медресе, служил в Управлении вакуфов и был ничем не примечательным чиновником, разве что любил читать книги. Но после того как обе его жены, с которыми он вел тихую счастливую жизнь, в одночасье умерли от чумы, он с головой погрузился в чтение Корана и вскоре осознал, что происходящее вокруг есть не что иное, как конец света. Увидев офицера в мундире с медалью на груди, Экрем-эфенди сделал то же, что и всегда: преградил ему путь и, взволнованно жестикулируя, стал читать суру «Аль-Кияма»[115]. Голос его был глубок и проникновенен, хоть и немного гнусав, и в нем слышались слезы. Колагасы стоял перед ним и с почтением слушал священные слова. Дойдя до шестого аята и вопросив: «Йас’алю аййана йаумуль-кыйамаа?» («Когда же наступит день воскресения?»), безумец сурово и даже как будто угрожающе взглянул на него. День этот придет тогда, «когда зрение помрачится, и луна затмится, и солнце с луной соединится»!»[116]. Тут Экрем-эфенди протянул свою длинную руку и указал пальцем на некую точку в небе. Колагасы не увидел там ничего особенного, только чистый, голубой мингерский небосвод, но притворился, будто увидел, чтобы не препираться с сумасшедшим.

Тогда чиновник Управления вакуфов продолжил читать следующие аяты, в которых говорилось о том, что в Судный день не будет человеку иного убежища, кроме Аллаха. С распространением чумы ходжи и проповедники все чаще при любом удобном случае вспоминали эти аяты, так что все врачи и карантинные служащие уже выучили их наизусть, всегда выслушивали с надлежащим почтением и показывали знакомство с ними больным. Губернатор заподозрил было в этих словах критику карантинных мер и намеревался посадить старика Экрема за решетку, но потом переменил гнев на милость.

Не вступая в разговор с сумасшедшим, колагасы пошел дальше, в который раз думая о том, как ему повезло и как он счастлив. (Мы упоминаем об этом потому, что ведем рассказ о маленьком островном государстве, где историю определяют чувства и мысли конкретных людей.)