Читаем Чумные ночи полностью

Правительство и Министерство двора сообщали обо всем этом губернатору, губернатор обсуждал новости с даматом Нури, затем дамат Нури пересказывал их Пакизе-султан, а та излагала услышанное в письмах сестре.

– Почтовые пароходы теперь сюда не заглядывают, так что твои письма будут оседать на почтамте, – сказал ей однажды муж. – Может, пусть лучше пока полежат здесь?

– Для того чтобы начать новое письмо, мне нужно сначала отправить предыдущее, – ответила Пакизе-султан. – Не мог бы колагасы купить мне еще двадцать таких открыток?

В руках она держала семь черно-белых (не раскрашенных вручную) почтовых карточек, отпечатанных в Стамбуле. Ей нравилось произносить нараспев, словно стихи, французские подписи к картинкам: «Citadelle de Minger», «Hôtel Splendide Palace», «Vue générale de la baie», «Phare d’Arkad et son port», «Ville vue prise de la citadelle», «Hamidié Place et bazaar», «Église Saint-Antoine et la baie»[114].

Одно время Пакизе-султан читала отцу книги на французском языке, да и сама провела немало времени за романами о любви. Теперь она увлеченно следила (по рассказам мужа) за историей любви колагасы, словно за сюжетом чувствительного романа, и обо всем услышанном писала сестре. Хотя и у ее отца, и у дяди, а в свое время и у деда имелось по семь-восемь жен и целые гаремы наложниц, Пакизе-султан была против многоженства. Ее сестры и другие османские принцессы придерживались того же мнения, отчасти потому, что были воспитаны в западном духе, хотя и в гареме, но главным образом оттого, что даматам, женившимся на родственнице султана, запрещалось брать себе вторую жену.

Узнав, что невеста колагасы отказалась выходить замуж за человека, подысканного ей отцом, поскольку у него, как выяснилось, уже была жена в деревне на севере острова, Пакизе-султан сочла другие причины не имеющими значения и сразу же прониклась уважением и симпатией к этой юной, моложе ее самой, особе. Через два дня Пакизе-султан узнала от мужа, что колагасы Камиль повстречался с Зейнеп и между молодыми людьми вспыхнуло удивительное чувство. Будущим читателям писем Пакизе-султан предстоит узнать, что эта история соединения двух сердец, столь любимая мингерцами, изобилует мелкими случайностями.

В тот день, возвращаясь с почтамта, колагасы решил немного прогуляться и направился на другой берег речки, в мусульманские кварталы. В саду возле дома на безлюдной улочке в квартале Байырлар он увидел трех мальчиков, плачущих в тени трех олив: двое тихо хныкали, а третий рыдал во весь голос. Через два дома у дверей ссорились две пожилые женщины в платках:

– Ты заразу принесла!

– Нет, ты!

В Тузле колагасы стал свидетелем другой перебранки: рабочий из порта, знающий, как уберечься от чумы, безуспешно пытался втолковать нескольким женщинам, что вещами умершего пользоваться нельзя. Дойдя до текке Заимлер на той же улице, колагасы узнал, что здесь есть ходжа, который делает амулеты от чумы, и что если тихо подождать у дверей, скрестить руки на груди и три раза с поклоном произнести: «Почтительно прошу, эфенди!» – то тебя впустят. В следующем квартале стояла глубокая тишина, пропитанная страхом смерти, и ясно было, что власти и врачи ничего здесь уже поделать не смогут; пройдя еще немного, колагасы оказался на сонных, пыльных улицах своего детства, и страх немного отступил.

Спускаясь вниз по улице, посредине которой струился тощий ручеек нечистот, он вдруг увидел в переулке справа группу примерно из десяти женщин и девушек, одетых в цветастые платья и белые платки. Среди них была Зейнеп. Некоторое время – увы, недолго – колагасы незаметно следовал за женщинами.

Потом Зейнеп и ее подруги вдруг скрылись из глаз. Надеясь догнать их, колагасы продолжал идти мимо заросших высокой травой, неухоженных дворов и увитых плющом заборов. Миновал задний двор, где женщина в платке преспокойно, как будто это был самый обычный на свете день, развешивала на веревке белье, а два ее босоногих сына между тем затеяли потасовку.

Пыльная улица, на которую вышел колагасы, показалась ему одной из тех, где прошло его детство. Он словно бы смотрел на себя со стороны, как бывает во сне. Но едва колагасы заметил это, как понял, что девушку потерял из виду, и вернулся к площади Вилайет.

Придя в тот же день к матери, он почувствовал, что уже не может скрывать от нее своей влюбленности. Да и мать сразу заговорила с ним так, словно это было нечто само собой разумеющееся.

– Ты ее выследил, – сказала Сатийе-ханым. – Девушке это понравилось.

Колагасы удивился, что новости так быстро дошли до матери, обрадовался и чуть было не выпалил: «Посватай ее за меня!», но побоялся, как бы мать не испугалась его нетерпения. Сатийе-ханым, впрочем, все поняла по лицу сына.

– Зейнеп – девушка, каких мало, – спокойно заметила она. – Роза эта с шипами, но возможность получить такую женщину, как она, дается раз в жизни, и коли ты оценил ее по достоинству, значит наконец-то набрался ума-разума. Готов ли ты пойти ради нее на все?

– Что значит – на все?