Читаем Благословение имени. Взыскуя лица Твоего полностью

Оставаясь в традиции русского христианского персонализма двадцатого века, о. Владимир Зелинский говорит, что мы открываем свою природу именно как ипостась я через диалогическое обращение к ты, через «тебя» обнаруживая «себя», и только теряя себя в другом, мы себя в себе обретаем. Но обнаружение это приходит через обретение Того вечного Ты, которое и есть основа нашего я. «Человек, единственный из тварных существ, способен увидеть свое отражение в глазах другого человека и в зрачке Божием. И, увидев, узнать себя в нем, и, прозрев, коснуться непостижимого. И находить отблеск его повсюду». Итак, знаем мы то или не знаем, но «во всяком всплеске нашего я затеряна капля этого великого Ты, то «зерно света, который не гаснет ни в какой тьме».

Правда, часто мы не знаем этого света, как и не умеем разглядеть ты из-за стен собственного я. Чаще всего, по меткой метафоре Зелинского, мое я — это та гора, которая не хочет ввергаться в море по моей вере и по моей молитве, а прочно и неподвижно стоит между мной и остальным миром, между мной и Богом.

«Человек останавливается в тупике перед своим я, как Эдип перед каменным сфинксом, этим «идолом угрюмости», который, как нам показывает автор, и есть двойник нашего я, останавливается перед идолом «эго», которого современный человек встречает повсюду: в карьере, в спорте, в политике, компьютере, в череде своих «романов», наедине со стаканом виски». «Все заставлено этими зеркалами, как в самых мрачных кошмарах, откуда на тебя смотрит это твое ожесточенное я и откуда никто не может вырваться».

Что же мне делать? Бедный я человек. Кто избавит меня от этой неподъемной тяжести меня самого? В книге о. Владимира я читаю, что преодолеть самость своего я, не желающего, кроме себя, ничего слышать, я могу, открыв слух для Ты. Почему мы не видим Бога? Где же Он, если наш взгляд улавливает что угодно: мельчайшую частицу материи, переходящую в волну энергии; мерцающую галактику, отдаленную от нас тысячами световых лет, преемство поколений, спрятанное в ДНК, но не Того, Кто все это сотворил? Не потому ли, что нам нужны другие линзы? Ведь человек, выйдя из первозданного рая дружения с Богом, превратился в охотника. Глядя на мир, мы настигаем глазами добычу. Но Господь, дающий Себя Сам нам в снедь, Сам приглашающий есть Его тело и пить Его кровь — «пийти от нея вси», не может стать нашей добычей в принципе. Он может Себя только добровольно дать, «идяй на вольную смерть». Мы должны отбросить хищный гарпун ищущего добычу глаза. Нам нужно научиться взглянуть на мир взглядом прошения: Господи, где ты раздаешь Себя нам? И тогда, как открывает о. Владимир, мы встречаем этот направленный на нас гостеприимный «вгляд Другого»: пойдите и увидите (Ин. 1, 39). Последовав за этим взглядом Друга (Другого), я уже не могу отделаться от Его присутствия, несмотря на Его требовательность, ревность, а может быть, и благодаря им: К кому нам идти, Ты имеешь глаголы вечной жизни! (Ин. 6, 68). Итак, это книга о причастии как «самом достоверном образе богопознания», причастии ко Христу, а через это причастие и к самим себе.

Под омофором взгляда

Отец Владимир Зелинский приглашает нас вступить «под омофор» этого взгляда и остаться под ним. «Лишь после Воплощения, когда «очи Господа» начинают смотреть на нас глазами человеческими, нам открывается какое-то новое, живое, пронзительное знание о тайне этого взгляда». Под этим взглядом, который автор называет в другом месте «словом-взглядом», прорастает наша подлинная человечность, которая призвана жить вечно, собственно, этот взгляд как солнце весной выводит ее из-под земли на свет, напояет ее силой роста.

Итак, это книга о нашем внутреннем я, которое открывается нам самим под «омофором» гостеприимного взгляда», направленного на нас «Всевидящим Оком», если мы не захотим отвернуться, отбрыкаться от него, выключить его, как когда-то это сделал еще маленьким мальчиком не раз цитировавшийся в этой книге Жан-Поль Сартр («Слова»). Оказав же этому взгляду ответное гостеприимство, мы обретаем свое я на ладони того гостеприимного Ты, о котором Господь сказал: Отец Мой… больше всех; и никто не может похитить вас из руки Отца Моего (Ин. 10, 29).

Под этим взглядом автор зовет нас снова обрести, открыть «сгусток нашего детства» (Рильке). Ведь то наше я, с которым беседовал Творец, скрыто в нашем детстве. Ибо «дозревшее до самого себя, достигшее «пажити» Слова, вложенного в нас, детство» и есть святость. Она есть обретение уже данного, пережитого, отложенного в последней глубине каждого, ибо каждый был новорожденным ребенком, только-только вышедшим из лона Отца. Слова Иисуса: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него (Мк. 10, 15) — не означают ли это самое глубинное я, «сгущенное в детстве», откуда был у этого я прямой доступ к Отцу?