Читаем Благословение имени. Взыскуя лица Твоего полностью

Не удивительно. Ведь Слово, живущее в каждом, выражает себя и через тех, кто знает о Нем и Его, и через тех, кто о Нем не подозревает, или подозревает, но боится, не хочет, не готов то признать. В мире Слова, «Им же вся быша», в который возвращает нас о. Владимир, «все имманентно всему», и все оказываются вдруг в одном культурном пространстве.

Я читаю эту книгу — еще рукопись, а именно главу ее «Веселие о Боге» — старенькому священнику. Я принес ему Святые Дары: он лежит в госпитале уже пару недель. После причащения я решил не занимать его пустыми разговорами, расспрашивать о здоровье — и так все ясно: из-под одеяла торчат забинтованные култышки ног с ампутированными пальцами — непроходимость сосудов. Я предлагаю ему почитать из книги своего друга, к которой я пишу послесловие и главу из которой я ношу в портфеле. Он соглашается. Я читаю про бессилие нашей веры переставлять горы, ибо она подмята горою нашего собственного я, читаю про пещеры и мрачные лабиринты внутри этой горы, куда нас влекут спуститься и там навсегда остаться «глубинные» психологи. Читаю и о тех, «кто услышал молчание Божие», и потому смог воспринять и его «отдаленное эхо в нас», и стал способен постичь «творение как поток веселящейся премудрости».

На исхудалом, изможденном страданиями старческом лице остались одни глаза, с вниманием и усилием благодарно слушающие. Я читаю уже двадцать минут, изредка прерываясь и спрашивая, не устал ли он. «Продолжайте, продолжайте, пожалуйста». Он весь превратился в слушание. Вместе со мной он, профессор русской словесности одного из крупнейших американских университетов, погружается в этот поток богомыслия о Слове, пьет из этих прозрачных струй русской речи. Входят еще два посетителя — русский и американец, священники национального собора Православной Церкви Америки, пришедшие посетить своего бывшего настоятеля, теперь уже почетного. Я останавливаюсь. Но больной просит не прерываться: «Присаживайтесь, присаживайтесь послушать: о. Михаил читает замечательную книгу, такие пронзительные слова, не перебивайте, присаживайтесь, слушайте». Оба в замешательстве стоят пару минут: американец не понимает по-русски, потом уходят посидеть в приемной, пока я закончу. Еще через пятнадцать минут я дочитываю главу. Больной вместе со мной как бы выныривает из этого потока медитации о Слове Божием в нас. Отрешенно оглядывается вокруг себя, узнает палату, как бы возвращаясь издалека, с того порога, на котором слова этой книги открывали для него, вероятно, совсем другую очевидность, и обращается ко мне: пойдите, позовите их назад.

Возвратимся к началу

Однако надо поспешить к заключению. «Конец, бывает, освящает начало», — перелагает Зелинский Т.С. Элиота, и в послесловии как-то само собой перекидывается мост над книгой. Смотря с этого моста, и видишь ее как поток, и, кажется, глядя на его воды, что у него нет ни начала, ни конца. Ведь ее автор не начинал с самого себя, он лишь изводил из своей глубины то, что, как умная пчела, собрал в ходе своих полетов над садами и полями церковных молитв, размышлений над прочитанным и того внутреннего диалога, который Бог ведет с каждым из нас через перипетии нашей жизни; он сам выплыл своей книгой из потока написанных до него книг, извел ее из закромов человеческого духа.

И глядя с этого моста на освежающие и очистительные воды этой книги, я понимаю, что не хочу с ней расставаться, выходить из этих вод. Читатель, мы дошли с тобой до послесловия, но разве мы закончили эту книгу? Кажется, что мы ее только начали: пошли, возвратимся к первой главе, а лучше даже к предисловию, с него так хорошо опять читать с начала.

Вторая Неделя по Пятидесятнице, всех русских святых и всех святых, в земле Американской просиявших.

Протоиерей Михаил Аксенов-Меерсон, доктор богословия