Читаем Благословение имени. Взыскуя лица Твоего полностью

Снова и снова автор уверяет и убеждает нас, что «никакой грех не способен остановить этот взгляд, освещающий сокрытое во мраке, утопить его в бессознательном». Но это состояние обращенности к направленному на нас «слову-взгляду» и есть «беседа ума с Богом», как цитирует Зелинской одного из Отцов. Значит, Слово Божие, Господь Иисус, пожелавший положить Себя в каждого из нас, продолжает и говорить к нам, с нами, в нас.

В великой традиции христианской духовности, как она формировалась в предании православной и католической церквей, Востока и Запада, Господь являлся христианам, ищущим Его Лица и Его Слова, как бы под двумя видами. Восток акцентировал мистику света, света Фаворского, нетварного, озаряющего мир подвижника изнутри, изливающегося из его сердца, и узнавал сокрытого в этом свете Христа. Западный же тип духовного делания сосредотачивался на вслушивании во внутренний голос Слова, говорящий из глубины сердца. По утверждению Бернарда Клервосского, это Слово не в силах подменить никакой демонический навет и нашептывание, ибо туда, в эту последнюю глубину человека он не имеет доступа. Только Творец, знающий наше сокровенное нутро и Один имеющий от него ключи, может говорить в этой глубине и приглашает нас, верующих в Него, научиться слушать этот голос, дать ему звучать внутри, так, чтобы никакие голоса ни мира, ни князя мира сего, не могли его заглушить своим дребезжанием, своим глушением, своими «слухами зла», от которых, как мы должны помнить, «праведник» «не убоится». В книге Зелинского свет восточного подвижничества обретает в нас голос западного. «Его звук и тепло сливаются с безмолвным потоком нашего существования», чтобы в нем заговорило в нас и с нами Слово.

Внутри этого предания, именно внутри этой беседы с Богом, «принимая плоды Духа», «мы узнаем о том, что было от начала — при творении человека в каждом из нас», мы по-иному начинаем видеть и всю вселенную — как прежде всего место обитания нашего, созданного для нас. Ибо «Бог вочеловечился для того, чтобы распахнуть несказанную человечность созданного Им мира». В лучших традициях русской религиозной мысли эта книга — текущая медитация о человечности Бога, в которой нам открывается наша собственная человечность и обретается наша свобода, ради которой Господь принял зрак раба. Ибо, как не устает напоминать нам автор, «человек в его темнице есть время и место пребывания Бога на земле». Зелинский дает нам «сжатое до точки» «святоотеческое учение о человеке», все толкующее одну весть: И Слово стало плотью и обитало с нами (Ин. 1, 14).

Симфония Слова

Но Слово ставшее плотью, обросло словесной плотью, плотью культуры. После о. Павла Флоренского мы знаем, что вся культура из культа, и как бы далеко она ни отходила от этого своего лона и сердцевины, она до конца никогда не может от нее оторваться, и, даже уже забыв Благую Весть или отказавшись от нее, на свой лад перепевает ее истины. Мы знаем также, что культ сплетает вокруг себя узоры словес: молитвы, гимнословия, чтения св. Писания, литургии, даже не столько сплетает вокруг себя, сколько ткется из них. Но если он соткан из поэзии, поэзия не останавливается на нем, и даже не начинается из него. Она — первозданная сила Слова, очеловечившая раз и навсегда человека и остающаяся с ним как печать его словесной, «умной» природы. Потому мы и вправе искать следы этого Слова везде, где проходит в культуре нога человека и на ответственности богослова — фило-софа и фило-лога — стоит проверка этих следов на «идентичность».

Автор дает нам услышать, как Слово, ставшее плотью, прокатывается множеством отголосков, как эхо в горах, по всей нашей христианской и пост-христианской истории. Но делает он это с трепетом и благоговением, подобно древнему ессею, по его собственному рассказу, который при переписывании рукописей, прежде чем решиться записать имя Божие, совершал очистительное омовение.

Мастер оркестровки, о. Владимир собрал исполнителей всех времен, которые охотно вливаются в его симфонический поток, где Альбер Камю с его «кающимся судьей» воленс-ноленс следует партии св. Златоуста с «его судьей неподкупным», Пастернак и Роден вторят псевдо-Дионисию Ареопагиту, а Рильке — Симеону Новому Богослову и св. Григорию Нисскому. В перекличке мировой культуры вокруг таинства Слова, на которую приглашает нас автор, Бродский со своим «размышляющим, богоищущим стихом» и Пушкин со своим «на все случаи уместным афоризмом» истолковывают нам Максима Исповедника, а Эрих Фромм и Сартр в своем споре, «бежим ли мы от свободы» или «приговорены к ней», возвращают нас к диалектике апостола Павла. Здесь мы находим и духовный скальпель Добротолюбия и «стаю легких времирей» Хлебникова. Здесь мы вступаем в собеседование православного опыта со всеми значительными мыслителями эпохи, будь то адвокат новой ортодоксии в протестантизме Карл Барт или философ массовой культуры Ортега-и-Гассет.