Читаем Безликий полностью

Терпел насмешки, подыхал от ненависти к себе и ждал своего часа. Стиснув зубы, срезал клеймо раба с плеча, отслужил в отряде смертников, став одним из лучших командоров моего врага, и пришел к тому, что у меня есть сейчас, а увидел её опять, и всё к Саанану. Всё в бездну. Опять трясет в жажде адской, опять пекло невыносимое.

Прикоснулся и понял, что меня потом холодным прошибает от радости и этого унизительного обожания, когда голод прикосновений лишает разума. Когда-то видел тех, кто яд мериды вдыхал через трубку, они за мешочек травы убивали родню, продавали собственные конечности мадорам. Ползали по постоялым дворам на культях, как собаки, и подаяние просили, чтоб только листик мериды купить. Жалкие недочеловеки. Я лично отрезал им головы, содрогаясь от гадливости. Только ничем не отличался от них. Так и я на её запах шел. Волк во мне чуял её приближение всегда, а влечение превратилось в наваждение.

Я жаждал ниаду так сильно, что мне становилось наплевать, что нас с ней разделяет, плевать на слова астреля и справедливое замечание Саяра, на мой народ, который уже пятый день ждет, когда я отдам им на растерзание дочь их мучителя и палача или приму какое-то решение. И они правы. Они тысячу, миллион раз правы. Так и должно было бы быть за все те унижения, что они вытерпели здесь, в своем доме, когда подыхали от боли и голода под захватчиками. Детей хоронили, матерей и отцов, братьев и сестер. Мертвая долина вся костями моих собратьев усеяна. А я просто жду её согласия. Они смотрят на меня глазами, полными надежды, как на Гелу, как на своего велеара, а я жду, когда лассарская девка просто согласится лечь в мою постель. Даже против воли, даже с ненавистью в глазах, но согласится, и она молчит… Не понимает, что от ее согласия, будь она трижды проклята, зависит её жизнь.

С первой секунды она действовала на меня, как ядовитая мерида. От возбуждения и похоти терял контроль. Думал, потому что тогда мальчишкой был. Все же десять лет прошло. А на губы её посмотрел вблизи, и все тело судорогой свело, внутренности скрутило в жгуты, в пружины ржавые. И глаза. Проклятые омуты, как вода в Большой Бездне. Тело совершенное. У меня были сотни женщин, тысячи. Красивых женщин. Шлюх и благородных. Но ни одна не заставляла выть волком от вожделения. Грудь ее увидел, соски торчащие розовые, и дрожащими пальцами потянул за ремень, член ладонью обхватил и как в трансе двигал рукой по болезненной от возбуждения плоти, пока пальцы и ее платье семенем не испачкал. Оргазм, как адский смерч. Как агония. Казалось, под кожей все нервы полопались. С другими сутки напролет трахаю и кончить не могу, а с ней…

Её голосом «моар»… и точка невозврата пройдена. Плевать, что насильно, плевать на презрение в её глазах, на ненависть, на отвращение. Никогда женщин силой не брал. Шлюх и тех за золото. А с ней в животное превращаюсь. Ненависть и похоть, одна эмоция страшнее другой, а от прикосновений кровь кипит, как в жерле вулкана магма, и жжет меня изнутри. Я хочу, чтобы она была моей. И она станет моей. Насильно. Против воли. Надо будет — тысячами убью её лассаров, но она согласится. Не согласится — руку отрежу и подпись ее пальцами поставлю. Так и буду держать при себе безрукую. Но при себе. Рядом. Не отпущу больше.

Швырнул флягу в очаг и голову запрокинул, закрывая глаза, а перед ними снова грудь ее идеальная, округлая, с кожей перламутровой, отливает в свете факела серебром. Все эти дни напивался до полусмерти, чтоб к ней снова не пойти. Моментами казалось, что легче спуститься туда, к клеткам, порвать прутья и свернуть ей шею, а потом сдохнуть у её ног, как собака у ног хозяйки.

Вокруг стены колья и виселицы прогибаются под тяжестью мертвых тел, а она молчит. Одни подростки, дети и старики остались из лассаров. Рука, мать ее, не поднимается вешать и головы рубить. А она молчит.

— Хреновое утро, Рейн?

Поднял голову, нащупывая на полу маску. К саанану. Саяр и так не раз видел мое лицо. Уже давно не содрогается от ужаса.

— Не из лучших, Саяр.

— Люди недовольны, мой Дас. Спрашивают, когда шеану сжигать будем. На площади дети кукол с красными волосами потрошат. А каждую скотину на убой ведут и сукой Вийяр называют. Выйди к ним еще раз. Поговори.

Я поморщился, поднимаясь с пола и спотыкаясь через пустые бутылки, к окну подошел, распахнул настежь. В покои вихрем ворвались снежинки, оседая на толстый балладаский ковер из овечьей шерсти. Внизу жизнь кипит. Мимо мертвецов люди снуют с повозками, дети деревянными мечами колют друг друга. У одних белый флаг в руках, у других черный. До меня их голоса доносятся.

«У нас твоя дочь, Од недорезанный. Мы ей брюхо вспорем и кишками, как гирляндами, двор украсим»

«Ой, как страшно. Не убивайте мою девочку. Я вам все золото отдам за её космы красные».

Не отдаст и монеты. И пядь земли не уступит. Хитрая тварь думать будет, как все провернуть, чтоб и овцы целы остались, и волки сыты. Его овцы и его волки.